Глава 8

Утро началось классическим мамским образом: со шлепанья множества маленьких ножек, как будто кто-то спозаранку выпустил из спальни стадо гусей.

Понятно, кое-кто загрустил на просторах кинг-сайз кровати.

В этом месте важно не дышать и притвориться мертвой: тогда, возможно, удастся еще немного поваляться. Одеяло приподнялось, впуская прохладный воздух и не только.

Раз, два, три… Ага, полный набор!

Возня, но тихая — Адкина дрессировка дает свои плоды, и теперь птицы-синицы делят мамино тело в ожесточенной, но молчаливой борьбе. К сожалению, мечта поваляться не сбылась: Ярик, проигравший брату и сестре в конкурентной борьбе за бока, не растерялся и улегся на меня сверху.

Своя ноша, конечно, не тянет, но четырнадцать килограмм на живот и грудную клетку — это все же перебор. К тому же, Олька со Стасом тут же взревновали, что кое-кто Мудрый устроился получше, и дележка территории зашла на второй виток.

Устав участвовать в игре “Царь Горы” в качестве горы, я “проснулась” и с рычанием сгребла свое богатство в охапку.

Богатство запищало и завизжало, но когда это нас, хищников, такие мелочи останавливали? И я с кровожадным “ам” принялась надкусывать всё, что подвернулось на зубок — сладкие шейки, острые локти, брыкучие коленки, садистки дуть в круглые расписные животы, дьявольски хохоча на попытки вывернуться, щекотать ребрышки и пятки…

Хорошо, что Мирослав проснулся и ушел с полчаса назад. Могло бы выйти неловко. И если раньше я только подозревала, что жаворонковские гены в моих птичках — его наследственность, то теперь имела неопровержимые доказательства!

Признаю, я несколько увлеклась, истязая своих отпрысков, а потому возвращение Мирослава заметила, лишь почувствовав взгляд спиной.

Обернулась, само собой — а там он стоит. Откинулся на стену, в костюме, с эффектно взъерошенной влажной прической и стильной небритостью.

А тут я стою: на четевереньках, с утробным рычанием и волосы мы мне дружной командой стилистов в колтун сбили.

Гармония, ну!

— Доброе утро, Мирослав Радомилович! — чопорно поприветствовала я его, и светски склонила голову — чтобы уж наверняка добить.

Стильный и эффектный Радомилович стоическим усилием удержал разъезжающиеся в улыбке губы, но глаза выдали его с головой.

Сладкие и зацелованные утренние Мирославичи тремя любопытными носами высунулись из-за меня, стоило мне сесть на диване.

Я оценила их скептическим взглядом: глаза горят, ушки на макушке, хвосты пистолетом.

Вздохнула: разнесем мы сегодня номер, ох, разнесем… Жалко, хороший был номер.

— Я организую завтрак, — Мир с невозмутимым видом посмотрел на часы. — Сколько времени нам нужно на сборы?

— Нисколько, — созналась я и поболтала ногой. — Мы намереваемся сперва завтракать, а уже потом — собираться.

Поскольку не исключено, что после завтрака всю процедуру придется повторить, “так к чему платить дважды?”.

Адка, уже полностью одетая, вышла из спальни и не преминула поддернуть:

— Мирослав Радомилович, только я вас умоляю, не надо всяких вкусных вредностей вроде конфет! Детям этого все равно никто не даст, а оттого, что они начнут по этому поводу орать, я буду гораздо хуже к вам относиться!

И веснушчатый нос вздернула, коза.

— Всенепременно учту, Аделаида Константиновна! — великосветски склонил голову Мир. — Надеюсь, гостиничный завтрак ваш требовательный вкус устроит?

— Вполне! — кивнула Аделаида, вы посмотрите-ка, Константиновна.

Мирослав Радомилович изъявили желание принять участие в семейном событии, а вот снять костюм желания не изъявили. Ну, ничего! Собственный опыт он всяко полезнее, чем чьи-то там досужие советы. А пятно от варенья вполне себе отстирается если застирывать сразу…

Телефон Мира зазвонил во время традиционной дележки последней печеньки.

— Я зайду? — прогудело в трубке голосом Бронислава Рогволодовича.

Мирослав взглядом уточнил, нет ли у меня возражений, и пригласил родственника.

Вчера, когда в машине нас всех представляли друг другу, он сразу и решительно сказал завороженным его мощью тройняшкам:

— Зовите меня просто дедушка!

И по тому как скривился Мир, я поняла, что ему только что с невиннейшим видом наступили на больную мозоль. Потому что он, родной отец — пока что только “дядя доктор”, а вот эта… шельма лысая — уже “дедушка”.

Мне торжественно разрешили именовать Азора-старшего “дядей Брониславом”, но я уже сообразила, с кем тут нужно держать ухо востро, и с милой улыбкой поблагодарила:

— Спасибо, Бронислав Рогволодович! — сложное имя покорилось мне без тренировок, спасибо рабочему навыку, а этот жук только ухмыльнулся.

Зато Мирослава, кажется, слегка попустило.

Когда вечером “дядя” ушел в свой номер, я пристала с традиционным уже вопросом:

— А Бронислава как в быту зовут? Как имя сокращается?

— Его разве сократишь! — пробормотал Мир, глядя вслед ушедшему, и я как-то ясно поняла, что это сейчас не об имени. — Так и зовем — Бронислав…

“Дядя Бронислав” подошел, когда Ада как раз организовывала колобчат в ванную, Ада дала детям поздороваться с гостем и увела их. Мелкие шли за любимой няней оглядываясь: “дедушка” производил на них почему-то совершенно гипнотическое впечатление.

Что мне, в целом, было понятно: на меня он впечатление произвел примерно такое же.

Утащив с тарелки последнюю печеньку, которую сегодня коллегиальным решением постановлено было оставить маме, он сообщил:

— В общем, поблизости есть пара торговых центров с детскими комнатами. Мои парни туда метнулись — всё просматривается, санитарные требования соблюдаются, работают с десяти, так что ехать можно хоть сейчас. Аллергии-непереносимости-другие ограничения по питанию есть?

И так он это уверенно говорил, так деловито, что мой взгляд помимо воли ощутимо тяжелел.

Если я что-то в жизни и не люблю, так это когда меня пытаются ставить перед фактом в вопросах, касающихся моих детей.

Бронислав Рогволодович оценил выражение моего лица, перевел взгляд с меня на Мирослава и обратно…

— Елена Владимировна, — ощутимо посерьезнел он. — Меня племянник вчера предупредил, что он вас с няней с утра повезет к врачу, а детей надо будет занять и вообще, присмотреть… В целом, если вы беспокоитесь, можем из гостиницы не выходить — здесь есть игровая комната. Но я считаю, что перемещаться мы можем без опасений — похитителям просто неоткуда знать, где и во сколько мы будем. Но, если вам так спокойнее… — предложил он примирительно, глядя на меня, кажется, даже с сочувствием, и я согласилась, что да, так спокойнее.

Мир — дурак. А ведь я уже расчехлила мотопилу, только чудом не успела включить!

— Аллергий нет, сладкое нам можно только после еды. Если поймете, что не можете справиться со всеми сразу — справляйтесь с Олей.

— Не волнуйтесь, — лихо подмигнул мне старший Азор. — У меня внуки не первые!

Не то чтобы это меня совсем успокоило. Но на душе стало ощутимо легче.

— Во сколько к вам зайти за детьми?

И когда мы уже согласовали все детали, был короткий взгляд Бронислава на Мира, досадливое выражение в ответ, и насмешка на лице старшего Азора.

А когда за гостем закрылась дверь, не успела я еще открыть рот, чтобы прояснить некоторые моменты, как Мирослав дернул меня на себя, прижал и крепко поцеловал:

— Извини, был не прав, — выдохнул мне в ухо хрипло. — Не предупредил.

Пришлось второй раз прятать бензопилу обратно в чехол.

— Лен, — Мирослав говорил неожиданно серьезно, не торопясь выпускать меня из кольца объятий. — Я вчера попросил дядю Бронислава молчать, и он согласился, что будет лучше, если родителям я расскажу сам. Дальше молчать не получится — так что придется это делать сейчас.

Он внимательно смотрел мне в глаза, ожидая реакции.

— Ты правда думаешь, что они еще не знают?! — изумилась я. — А Ольга Радомиловна и Всеслав Всеволодович, по-твоему, никому ничего не сказали?

— Они тоже еще не знают, — признался Мир.

Мне на секунду стало жалко его — страшно подумать, что устроит ему двойняшка, когда всё вскроется!

— Ну хорошо, но нас же вчера толпа народа видела из ваших! — я всё не могла поверить.

— Из наших — только охрана. У дяди Бронислава парни дисциплину понимают. Приказано молчать — будут молчать. Но… сама понимаешь. Так что извини, мне надо позвонить, — признал он, неохотно выпуская меня из объятий.

Ага, теперь понятно, к чему были эти взгляды. “Дядя Бронислав” интересовался, сообщил ли уже племянник ошеломительные новости семейству.

Я понятливо встала с удобных колен. Мир достал телефон, поднялся с кресла, и отошел к окну. Я подумала, что приличная женщина на моем месте ушла бы, чтобы не слушать приватный разговор… Но Мирославу явно досталась неприличная — и если ему нужна приватность, то пусть сам уходит.

Спустя несколько долгих гудков в трубке раздалось густое и уверенное “Слушаю!”

— Привет, пап. У меня есть дети. Два сына и дочь. Им три года.

Йоу! Мирослав, у меня есть дети, Радомилович, кто ж так делает?! Надо же было как-то сначала подготовить! А если Радомила Рогволодовича сейчас инфаркт дёр…

— Когда свадьба? — буднично и деловито поинтересовались в трубке после непродолжительного молчания.

А, нет, не дёрнет.

То есть, да, дёрнет, но не его. Меня.

— Со свадьбой пока не ясно, — ответил более хладнокровный, чем я, Мирослав.

— Что значит — “не ясно”? Что тут не ясного может быть? — рявкнули в телефоне. — Что, тебе, щенку, не ясно?! — в телефоне аж в ярости пребывали. — Ты забыл, кто ты? Так я тебе напомню! Я тебя, сопляк… — дальше я предпочла не расслышать, но те части тела, за которые Мирослава предполагалось подвесить и приколотить гвоздями, я, в некоторой степени, уже своей собственностью считала. Обидненько. — Сделал ребенка — женись!

— Значит, так. — В трубке прекратили орать, и перешли к спокойному деловому тону. — Сроку тебе — час. Через час ты мне перезвонишь и скажешь, где и когда состоится бракосочетание. И не забудь, что тебе еще предстоит познакомить нас с матерью с внуками, и объяснить мне, как это всё так получилось. И не дай бог я еще раз услышу про то, что тебе что-то не ясно. Ты меня знаешь.

— Лена, спокойно! — Мир как стоял лицом к окну, так и стоял, даже головы не повернул, но и затылком прекрасно определил всю гамму моих эмоций.

Это он молодец, кстати, потому что я сама, к примеру, не очень отчетливо понимала — то ли я в панике, то ли я в бешенстве.

— Наши с тобой отношения касаются только нас, — спокойно и твердо сказал Мир. — Никто тебя ни под какой венец не потащит, не спросив твоего мнения. А отец… Это не его дело.

Фух. Фу-у-ух. Я прям физически почувствовала, как сжавшиеся в комок внутренности разжимаются. Какое счастье. Слава богу, что мне не надо воевать еще и с его семьей!

Мирослав — молодец! Умница!

А я уж было совсем… Нет, ну какой же Мир зайка!

В трубке, правда, со мной были не согласны.

— Та-а-ак… Вот, значит, как. — многозначительно протянул отец Мирослава. И скомандовал: — Ну-ка, дай-ка ей трубочку!

Мир повернулся ко мне, и вопросительно поднял брови, показывая мне телефон — возьмешь, мол? Я в ответ поманила его к себе пальцами.

Нагретый теплом мужского тела и семейного общения пластик лег мне в ладонь.

— Здравствуйте, Радомил Рогволодович, — вежливо и решительно произнесла я. — Меня зовут Елена Владимировна. Я вас слушаю.

После какого-то на редкость ехидного молчания, трубка отозвалась:

— Здравствуй, здравствуй, девонька. Это ты, выходит, за моего сына замуж идти не хочешь?

— Да вот, знаете, может и хотела, но тут засомневалась что-то, — с некоторой глубокомысленностью откликнулась я. — Зачем мне муж, который во всем слушается папу с мамой? Мне бы мужика, а не маменьки-папенькиного сыночка…

Телефон Мирославу я возвращала с чистой совестью: мотопилу выгуляла!

Так, самую малость, чтобы не заржавела.

— Давай не поедем к врачу?

— Никакого “не поедем”, — мы уже сидели в машине, машина уже вырулила с парковки “Золотого кольца”, а Аделаида Константиновна не могла угомониться.

Про плановый осмотр у лечащего врача она не то чтобы забыла, она решила — ну какие осмотры, когда вокруг такие дела? И с чистой совестью выбросила его из головы.

Поэтому утренние решительные сборы Мирославичей с последующей передачей детей в чужие (мужские!) руки застали ее врасплох.

Нет, обычно ее каким-то там “расплохом” не проймешь, но тут девица моя сплоховала.

Больше всего ее подкосило обстоятельство, что в качестве няньки с мелкими останется мужчина. Доверять детей мужчине ей еще не приходилось.

Она раза три повторила что с малышней следует делать, чего делать не следует ни в коем случае, что не хотелось бы, но если не сможете отобрать разом у всех троих — просто смиритесь и махните рукой. И распорядок дня. И меню. И…

Оставляя подопечных с бабушками-соседками, она ни разу так не волновалась. Хотя на мой взгляд, Бронислав Рогволодович у бабушек выигрывал по всем пунктам: с опытом присмотра за детьми, спортивный, имеет подчиненных, которых может пристроить (и пристроит!) к сему благому делу.

Не хочу сказать, что мой нежный котик — сексистка, но… Кажется, она сексистка.

“Дядя Бронислав” слушал её наставления не то чтобы внимательно — скорее, просто нервировать не хотел.

Наверное, тоже верил, что она ведьма.

“Нежный котик” оглянулся сквозь заднее стекло автомобиля (кстати, вовсе даже не знакомого уже и почти родного БМВ, а здоровенного внедорожника цвета “золотой лист”) и заныла снова:

— Ну, Ле-е-ен!

— Нет, я сказала!

Впереди бессовестно заржал Мирослав:

— Доктор сказал “В морг!”, значит — в морг!

Ада зло зыркнула на него зелеными глазищами и отвернулась.

Утром мы сообщили Адке о ее возможном ведьмовстве.

Я переживала, что новость она может воспринять не очень, и потому сообщать ее решила сама и наедине (а то к Мирославу она и без новостей не слишком благосклонна).

— Ада, знаешь, господа альтеры считают, что раз ты смогла увидеть сквозь отвод глаз — то, скорее всего, ты ведьма…

— Ага, я об этом думала, — скривилась она недовольно, но совершенно спокойно, — Только знаешь, кажется, твари они еще те! Мне в свое время никто помочь и не дернулся, зато детей у родной матери украсть — это они тут как тут… В общем, мы подумали, и я решила — ну их в топку, такие знакомства. Как думаешь, если я майора попрошу, он мне разрешение на пистолет организует? А еще лучше — ружье! — кровожадно замечталась нежная девица.

Я поперхнулась словами.

Майор — тот самый, рассказавший мне про слово “рекогносцировка”, был в душе немного рыцарем, питал к Адке очевидную слабость, и запросто мог войти в положение и преподнести Прекрасной Даме такой подарок. Причем — вместе со стволом, еще и пользоваться научил бы. Запросто. Как пить дать.

— Ты в самом деле хочешь принести оружие в дом, где водятся Ярик, Стасик и Ольга Мирославовна? — осторожно уточнила я.

Адка скрипнула зубами и с написанным на лице страданием отказалась от светлой мысли. Я с облегчением выдохнула.

А теперь мы все вместе ехали в авто, и Ада с таким мрачным и суровым лицом смотрела в пустоту, что я шестым чувством чуяла — опять мечтает о ружье.

— Ад, а откуда ты? — внезапно спросил Мир, поглядывая на насупленную ведьму в зеркало заднего вида. И на ее недоуменный взгляд пояснил: — Я знаю, что ты местная, а где твоя семья? Почему ты ничего о себе не знаешь?

— Чего это я о себе не знаю?! — изобразила непонимание Адка, и я спрятала улыбку.

Я же говорила: Адку врасплох не так-то просто застать!

Мир улыбнулся ей в зеркало:

— Я имею в виду ведьмовство, — и так у него это обезоруживающе получилось, так располагающе…

Что Адка тут же ушла в несознанку. Сделала жалостливое лицо и сочуственно спросила:

— Мирослав Радомилович, вы здоровы? А то мы ведь к доктору сейчас едем — он как раз знатный специалист по больным головам…

— Премного благодарен за беспокойство, Аделаида Константиновна, — в тон ей отозвался Мир, который от беседы, кажется, получал откровенное удовольствие. — Голова моя пребывает в полном здравии, чего и вам желаю! Ад, я знаю, что вчерашняя незнакомка была ведьмой. И не увела детей только потому, что ты тоже — ведьма…

Адка задрожала нижней губой, блеснула слезами на глазах и повернулась ко мне:

— Лена! Ты ему всё про меня рассказала?! — с болью в голосе это прозвучало, со звенящим нервом. — Как ты могла?!

— Да примерно так же, как тебе про меня, — пробормотал бездушный Азор, ничуть не тронутый чужой сердечной болью.

К Адкиному сверлящему взгляду прибавился мой недовольный, и Мир фыркнул:

— Что?! Можно подумать, я поверю что ты от нее что-то скрыла!

Ну, не скрыла. Ну, не поверил. Но зачем же палить-то так?! Девочкам же неприятно!

Мы продолжили буравить Азора сердитыми взглядами, а этот гад взял и снова всё испортил. рассмеялся и поднял одну руку в жесте “Сдаюсь!”:

— Всё, всё, больше не буду!

Мы с Адкой переглянулись.

“Сомневаюсь!” — сигнализировал мне её взгляд.

“Да уж однозначно!” — ответно телепатировала я.

Обменявшись авторитетными мнениями, мы скорбно вздохнули и дружно отвернулись.

Мир смеялся без смеха, одними глазами.

— Я из детдома, — буднично ответила Ада на вопрос, о котором все благополучно успели забыть.

Я потерла ребра слева. Что-то мне как-то стало… странно. Беспокойно.

— Ну, если точно, то в детском доме я была не так уж долго. Мне одиннадцать лет было, когда мама с папой на машине разбились. Меня бабушка к себе забрала. Но она уже старенькая была, ну и папина смерть по ней очень ударила. Мы в целом, нормально с ней жили — хозяйство, дом, всё как у всех. Три года как-то справлялись. А потом всё как-то разом резко посыпалось. Бабушка умерла, меня забрали, а без присмотра деревенский дом долго не простоит — он очень быстро рушиться стал, и в первую же зиму сгорел. Может, туда греться кто-то залез, может, дети играли…

Из-за этого у Адки и были те сложности, которые нас познакомили. На момент поступления в детский дом, жильё за Адкой числилось. И бюрократы-крючкотворы ухватились за это, чтобы отказать сироте в предоставлении положенного по закону, ссылаясь на то, что у Адки есть доставшийся ей в наследство бабкин дом, а что пострадал от огня — так у нее, Аделаиды Константиновны, ручки есть, ножки есть — ремонт сделает. Понадеялись, что молоденькая дурочка не станет бороться.

Я зло дернула углом рта — за жилье для Адки мы сражались до сих пор. Дай бог, чтобы к окончанию ею университета выдавить удалось.

А еще я поймала себя на том, что испытываю что-то, подозрительно похожее на ревность. Мирослав, сволочь обаятельная, Радомилович легко и непринужденно разговорил мою недоверчивую буку — а я, между прочим, всё это у нее по капельке, по крупинке выманивала!

Повертев эти мысли, я отмахнулась от них.

Беспокойство свербело и грызло, а я никак не могла выловить причину.

А у Мирослава другие мысли в это время варились.

Бросив быстрый взгляд в зеркало на Аду, он осторожно уточнил:

— Ад, а ты не припоминаешь, ты, когда в детдом попала, не болела? Вот чтоб прям сильно? Не было такого?

— Ну, было, — удивилась Ада. — А что?

Он дернул плечом, и когда заговорил, то уверенности в его голосе особой не было.

— Да, понимаешь, похоже кое на что твое описание. Чтобы в один год дом начал рушиться — это всё же… Странно. Я не большой специалист в ваших возможностях, но похоже, что ты те три года дом на себе держала. Бабушка часто болела? Скорую к ней вызывали?

Она растерянно кивнула, и Мир невесело сощурился:

— Очень похоже, что ты бабушкино здоровье на себе тащила. По-детски, неосознанно, неумело… Замкнула всё на себя и держала, сколько смогла. Потом тебя забрали — ключ из замка вынули. Система развалилась, и всё, как ты выразилась, посыпалось. А тебя накрыл откат. Потому и болела, потому и не раскрывалась так долго — двадцать один для ведьмы, это все же поздновато, одиннадцать — слишком рано. Очень потратилась и надорвалась.

Я потерла грудь, поморщилась.

— Мир, а почему товарки по ремеслу Аду не нашли, не поддержали как-то? Ты же сам говорил — ваши предпочитают держаться кланами, семьями. И в Чернорецке довольно большая община. Всё-таки девчонка одна осталась, ей поддержка как никогда нужна была…

— Угу, — он кивнул. — Предпочитают. Наши. А ведьмы — индивидуалистки. Каждая сама по себе и все сами за себя. Стихия и хаос. Как их главы кругов в повиновении удерживают — большой вопрос. Да и вообще… Сила развращает, Лен. Сила, передаваемая из поколение в поколение — тем более. Порождает ощущение вседозволенности. Люди, зачастую, начинают считать себя выше других…

— Ага, — поддакнула ему с заднего сиденья Адка. — Например, начинают думать, что имеют права прийти и отобрать чужое дело!

— Мы не… — досадливо начал Мир традиционные возражения, но мадемуазель-правдолюб его снова перебила.

— А получив в ответ твердое “Нет!”, начать угрожать!

Всё-таки, однажды Адку за её характер задушат.

Мирослав, железные нервы, Радомилович на провокацию не повелся, в оправдания не скатился, только посмотрел на ехидну и головой слегка покачал.

Мол, юна ты еще, девица, и зелена, и жизни не знаешь!

Девица в ответ сощурила глаза — как по заказу, юные и зеленые. Но, что бы там не думал Мир, жизнь — знающие.

Я потерла грудь, пытаясь сформулировать, что же меня так беспокоит.

Тревога нарастала, но каждый раз, когда я пыталась сконцентрировать на ней свое внимание, она рассеивалась, и локализовать причину не получалось.

— Лен, с тобой всё в порядке? — спросил Мир, поглядывая на меня искоса.

— Да, всё хорошо, — я потерла руки. — Вот здесь поверни налево.

Он посмотрел вопросительно на меня, недоуменно на навигатор, рисующий прямую линию пути, и промолчал. Со сменой сигнала светофора машина свернула влево.

Беспокойство усилилось, но теперь я по крайней мере смогла ухватить его за хвост.

— Быстрее. Здесь направо, и сразу под мост. Сейчас будет развязка, там застрять можно, съезжай во дворы.

Нервы гудели. Как только я поняла, куда меня тянет, они вытянулись в струну и теперь от малейшей задержки пели мне — быстрее, быстрее, быстрее!

Если бы я могла, я бы вышвырнула Мирослава из-за руля и повела машину сама, сворачивая время и пространство, вытягивая путь по прямой, кратчайшим путем из точки А в точку Б…

— Вы свернули с маршрута, — механическим женским голосом повторял навигатор.

Адка вцепилась в спинку кресла и смотрела огромными круглыми глазами, не понимая, что происходит.

Быстрее, быстрее, быстрее — шептали мне все чувства.

Опаздываю, опаздываю, я безнадежно опаздываю!

Знакомый двор, знакомый дом.

Консьерж, вылетевший наперерез нашей бравой троице:

— Вы к кому?

— Ольга Владимировна Колобкова, к Елистратову, в двести восьмую! — отбарабанила я, снова без всяких сомнений зная, что Макс не аннулировал мой гостевой пропуск. — Это со мной!

— Не положено! — резвый парень, беспрепятственно пропустивший к лифту меня, перегородил дорогу Миру и Адке.

Вдавливая кнопку вызова лифта, я краем глаза успела заметить, как Ада, сверкнув глазищами, отступила в сторону, как Мир пытается что-то объяснить охраннику… А я лишь на месте не плясала — быстрее, быстрее, быстрее!

Мигнула красная единичка на табло, открылись двери…

— Лена, стой! Куда одна?!

Голос Мира отсекло лязгнувшими створками, я с легким удивлением обнаружила рядом Адку, и кабина стремительно поднесла меня вверх.

Снова надзнание прошило меня насквозь, развернуло мир как объемную картинку во всех измерениях. Я не сопротивлялась и не сомневалась, я держалась за это озарение и скользила сквозь реальность иголкой, сшивая её пласты в будущее единственно возможным вариантом.

Выйти на девятом, позвонить в дверь квартиры под Елистратовской. Мне отзываются почти сразу, а для меня секунды растягиваются в вечность, перевитую моим страхом.

Там, за дверью, стоит пожилая женщина, которую я не видела ни разу, но про которую в нынешнем наитии я знаю главное — она смертельно боится взрыва бытового газа. Ей Макс оставляет ключи. И потому на ее дребезжащее “Кто там?” я без сомнений отвечаю:

— Здравствуйте! Я подчиненная Максима Елистратова, он беспокоится, что забыл утром выключить газовую плиту, и прислал меня проверить.

Я контролирую голос, чтобы он звучал спокойно и ровно, и это невыносимо, потому что внутри всё вопит и визжит “Быстрее-быстрее-быстрее!”

Дверь открывается, и пожилая дама смотрит на меня строго и недоверчиво.

— Макс сказал, вы дадите ключи, — настолько очаровательной я не старалась быть никогда, и сейчас всем видом демонстрировала, как я достойна доверия.

Седую соседку Макса раздирают сомнения — можно ли мне верить? Но газ… Она колеблется между подозрительностью и въевшимся страхом, а я схожу с ума, удерживая маску обаяния.

Быстрее-быстрее-быстрее, карга старая!

Адка сзади наваливается на меня грудью, обнимает за талию и тянет так сладко, что практически поет:

— Пожа-а-алуйста!

Соседка смаргивает. И отступает — перед нашим носом закрывается дверь.

Я стою и чувствую, как утекают драгоценные секунды — каждая сквозь меня, сквозь сердце и солнечное сплетение, царапая мне нутро.

Дверь снова открылась — и заветные ключи у меня, и я несусь к Максу, перескакивая по две-три ступени.

Если сейчас упаду — костей не сосчитаю.

Мысль мелькнула и растаяла. Не упаду.

Знакомая дверь. Поворот ключа в замке.

Я влетела в квартиру на всех парах, без плана действий, движимая лишь одной мыслью — успеть!

Одним взглядом ухватила картину: Макс посреди комнаты, вздувшиеся вены на шее, лицо, замершее в нечеловеческой гримасе. Напряженные плечи, руки — как звериные лапы в бурой шерсти и со страшными когтями.

И спортивные штаны, трогательно сползшие и висящие на косточках

И она.

Ведьма.

Она стояла спиной ко мне, на пороге гостиной, и даже не повернулась на звук открывшейся двери, впившись взглядом в массивную фигуру Елистратова.

Разведенные руки, каменная неподвижность.

Между ними, сосредоточенными друг на друге, пространство звенело и дрожало от напряжения.

На моих глазах, в моем присутствии, эта тварь ломала Макса, сгибая его под себя, подчиняя волю.

Ярость ударила в голову, мир заволокла кровавая пелена, и последнее, что я отчетливо запомнила — это темные патлы стервы, восхитительно удобно легшие в руку, и прекрасный глухой звук, с которым она впечаталась в стену.