Глава № 30 Даниил

Спускаюсь на берег к морю и сажусь на камни. Мое любимое место. Я часто здесь бываю в одиночестве, и мне это нравится. Я никогда не прихожу сюда с кем-то — люблю думать, вспоминать, вглядываясь в горизонт, где море сталкивается с небом. Красиво, спокойно и тихо. Здесь я могу быть собой — любым собой.

Вот я и дошел до того, чтобы срываться на людях, бросаться, как собака. Агрессия, которую я не смог выплеснуть на отца, так и сидит во мне. Щекочет нервы, зовет меня. Я же никогда не был таким, но видимо, психика больше не в состоянии выдержать того идиотизма, что происходит вокруг меня. Раньше я справлялся с гневом на тренировках. Выплескивал все, что накопилось, на мяч, гонял себя до последнего, что ноги едва ходили. А теперь у меня и спорта нет. И слишком много свободного времени, чтобы думать и копить в себе эмоции.

Лера появляется за моей спиной совершенно неожиданно. Сначала я слышу хруст щебенки, оборачиваюсь и вижу ее. Похоже, она бежала — лицо красное, дыхание очень тяжелое. Не говоря ни слова, она бросает рюкзак, мочит руки в море и умывает лицо. Я достаю бутылку с водой и протягиваю ей. Она открывает и жадно пьет, вода стекает по подбородку, пытается дышать и ртом, и носом одновременно. Я просто смотрю на ее попытки восстановить дыхание. Кивает и отдает мне почти пустую бутылку.

Я возвращаю взгляд к морю, и мы смотрим в одну сторону. Молча. Почти бесшумно.

— Отец военный, — тихо говорит она. — И мы постоянно переезжаем из города в город. Это моя шестая школа.

Я поворачиваю голову к ней и не отвечаю.

— Вечно новенькая, — хмыкает она. — Без друзей, потому что не могу позволить себе привязаться. Мы в любой момент можем сорваться с места. И если так случится… я хочу уезжать с мыслью, что ты в порядке.

От ее слов что-то сжимается внутри. Я хочу сказать, что если она уедет, то в порядке я точно не буду, но не могу. Сейчас это прозвучит фальшиво и глупо.

— Твой отец устроил моего на работу, — говорю я. — Утром он собирался. Трезвый. Даже побрился и надел чистую одежду. Я не знаю, что из этого получится, но надеюсь, что это начало перемен.

— Но почему ты… злишься? — спрашивает она и высматривает в моих глазах тот гнев, что я едва не выплеснул на нее. — Что с тобой происходит?

Я пожимаю плечами. Пожалуй, к откровениям я не готов.

— Дань, — говорит она и садится ближе. Я могу лишь хлопать глазами. — Я понимаю, что тебе тяжело сейчас. Правда понимаю, хоть никогда не была в такой ситуации. И ты не должен держать все в себе.

— Если я не буду держать в себе, ты увидишь монстра, — хмыкаю я. — А я не хочу, чтобы ты его видела.

— Монстра? — удивленно спрашивает она.

Я бросаю камень в воду и наблюдаю, как он падает, а вокруг расплываются круги на лазурной поверхности.

— Вчера я чуть не избил отца, — говорю я. — Я еле сдержал себя. Словно это был не я. И это страшно. Я вижу, что превращаюсь в своего отца. Может, гены, может, потому что не видел другой модели поведения взрослых.

— Ты не обязан становиться таким, — говорит она и садится еще ближе. Так близко, что ее волосы щекочут мои руки. И от этого внутри пробегает ток. — Ты можешь быть другим. Найти для своей ярости другой выход. Чтобы лишняя энергия приносила пользу, а не вред.

— Вовлекать меня в этот комитет изначально было плохой идеей, — говорю я. — Что я могу им сказать? Тем более… в твоих глазах я до сих пор ничуть не лучше них.

— Мне сложно доверять после того, что было между нами, — тихо отвечает она.

— Я понимаю. И не осуждаю. Но что я могу сделать, если кто-то активно подставляет меня, а ты веришь фактам? Каждую подставу, каждое письмо ты будешь принимать на мой счет. Будешь ждать от меня подвох.

— Может… пора сменить друзей? — нерешительно предлагает она.

— Сменить? — хмыкаю я. — Людей, к которым я привык. Людей, с которыми я на одной волне, как ты с Романом. Если я перестану с ними общаться, буллинг, от которого ты так хочешь избавиться, не остановится. Пока я с ними, я контролирую их.

— Тогда в твоей жизни ничего не изменится, — говорит она.

— Лер, ты пойми — я привык к этому! Я много лет жил так, и по-другому не умею. Я не могу в один миг все изменить, мне нужно время чтобы стать тем, кем ты хочешь меня видеть.

Она медленно поднимается с камней и смотрит на меня с обидой.

— Я хочу? — тихо говорит она. — Ты делаешь это только потому что я хочу? Потому что видишь какой-то долг передо мной? Это ты хочешь сказать?

— Нет, — выдыхаю я и тоже поднимаюсь. — Я тоже этого хочу. Но я не знаю как.

Лера делает шаг назад, ее нога наступает на камень, и она поскальзывается. Начинает заваливаться назад, но я подхватываю ее за спину. Ее руки падают мне на грудь, и мы застываем.

— Научи. Покажи, — тихо говорю я, держа ее руками за спину.

— Как я тебя научу, если мы из разных миров? — тоже тихо говорит Лера, глядя мне в глаза. — Если ты там, а я в лузерах.

— Ты не лузер, — отвечаю я.

— Дань, ты слишком высоко, — она качает головой. — Я не поднимусь туда. Если ты хочешь, чтобы я научила, чтобы была рядом, тебе придется опуститься до моего уровня. Если ты не готов на это, то я не смогу помочь тебе. В твоей компании мне нет места, пойми это.

Я молчу и смотрю в ее глаза, которые так близко от моих. Руки еще лежат на ее спине, и мне так хочется сжать их, прижать ее к себе.

— Почему мы не можем создать свой уровень? — спрашиваю я.

— Можем. Но для этого мы должны сравнять всех. Чтобы не было ни крутых, ни лузеров.

— Замкнутый круг какой-то…

— Я прошу тебя бороться с буллингом, потому что ты имеешь авторитет. Потому что тебя будут слушать. Но я не могу научить тебя это делать — мы даже не общаемся в школе. Ты должен сам. И у тебя это получится, когда ты искренне этого захочешь, — говорит Лера. — Я верю тебе, я верю в тебя.

Я киваю и разжимаю руки, отпуская ее. Слова, прозвучавшие на этом берегу, отозвались как приговор. Из разных миров, на разных уровнях… И понимает ли она, что я хочу больше, чем дружбу? Наверняка понимает, только зачем я ей нужен? Агрессивный, наглый, с довеском из родителя-маргинала. Мы с ней разные настолько, что нас разъединяет огромная пропасть. В моем мире нет жалости, нет пощады и помощи, только циничность, борьба и выживание. Чем я могу заполнить эту пропасть, чтобы мы стали ближе? Чтобы она видела во мне не только объект, который нуждается в помощи, а парня.

Я шел к своему статусу долго и тяжело, пробираясь сквозь унижения, боль и кровь на костяшках. Пробирался через густые дебри, чтобы никто не мог опускать меня, как это делает отец. И сейчас я должен либо отказаться от всего, к чему привык, или…

— Приводи завтра всех, кто в твоем списке, — говорю я. — Я не обещаю тебе, что получится, но я попробую.

— Хорошо, — кивает она. — Может, погуляем? Если, конечно, ты не переживаешь, что нас могут увидеть твои друзья…

— Лер, не говори глупости, — с упреком отвечаю я. — Пошли, конечно.

Мы поднимаемся на набережную и тихо идем вдоль моря. Свежий прохладный ветер обдувает лицо, но мне не холодно. Мне хорошо. Она здесь. Она рядом. Мы идем вместе, сняв все свои маски и просто разговариваем. О прошлом, о друзьях, о фильмах. Смеемся и общаемся так легко, словно знаем друг другу всю жизнь. Она рассказывает о жизни в других городах, я — о футболе.

Начинается дождь, и мы бежим прятаться под дерево возле моря. Прижимаемся к шершавому стволу и смотрим перед собой на крупные капли, падающие на спокойную водную гладь. Впервые мы не обсуждаем проблемы, не едем в больницу и не решаем школьные дела. Мы просто есть. Два человека с непростой судьбой, такие разные и абсолютно несовместимые. Но сейчас все границы смылись дождем, и мы стоим как два обычных подростка.

Лера аккуратно, нерешительно сжимает пальцы моей висящей руки, и ощущение тепла накатывает глубокой волной. Это так странно и необычно — такого я не испытывал никогда. Сжимаю ее пальцы в ответ, крепче и сильнее, погружаясь в те чувства, что она пробуждает во мне.

Поворачиваю к ней голову и смотрю в ее красивые глаза. Кажется, в них блестят слезы, но губы трогает легкая улыбка, и она отпускает мою руку. Должен ли я сделать следующий шаг сейчас? Я так боюсь напугать ее своим напором, но и нерешительностью тоже не хочу отталкивать.

— Пойдем домой, — тихо говорит Лера, и решает вопрос за меня.

Я могу лишь кивнуть, не в силах выдавить из себя ни слова. Она уходит первой, а я плетусь следом, понимая, что все стало еще сложнее, чем было.

Возвращаюсь домой и первое, что вижу — две машина перед забором. Даже не знаю, хочу ли я туда идти, но ноги уже несут меня во двор, рука машинально открывает входную дверь.

В доме чужие люди. Разговаривают с родителями, осматривают комнаты, что-то пишут. На мое появление оборачиваются сразу все, и это жутко некомфортно.

— Даниил, — говорит женщина и подходит ко мне. — Мы из социальной службы и органов опеки.

Я могу только кивнуть. Слишком много людей для решения проблемы одного подростка.

— Недавно ты обращался в травмпункт по поводу ушибов и порезов. Откуда у тебя травмы? — спрашивает она.

— На футболе повредил ногу, — говорю я.

— Если это сделали родители, ты должен сказать об этом, — спокойно, как с ребенком, говорит она.

— Я получил травму на футболе, — киваю я.

— Покажи руки, пожалуйста, — говорит она, и мне это не нравится.

Но не спорю, протягиваю ей руки, она внимательно смотрит на ладони, потом на кожу предплечий. Думает, я руки себе режу? Или следы от окурков? Не понимаю, что она хочет увидеть, но кожа чистая, за исключением заживающих порезов на ладонях.

— С ладонями что? — спрашивает она.

— Упал на ладони, проехался немного, — вру я.

Она делает вид, что верит и отпускает мои руки.

— Вот смотри, Даниил, — говорит она. — Мы видим, в каких условиях ты живешь, и вынуждены забрать тебя. Это стандартная процедура изъятия детей из неблагополучных семей.

— Что? — отшатываюсь я.

— Родителям будет дан испытательный срок, в течение которого они должны привести дом в порядок, улучшить финансовое состояние и создать нормальные условия для твоего проживания, — поясняет она.

— Нет, — я качаю головой. — Дайте им этот срок без изъятия.

— Даниил, — вздыхает она. — Мы не можем оставить тебя здесь.

— У меня выпускной класс, подготовка к ЕГЭ, к поступлению. Я не могу сейчас все это бросить, — говорю я.

— Ты пойдешь в другую школу при приюте, где закончишь учебу, — объясняет она и забивает огромный металлический кол в сердце.

— Собирайся, поехали, — говорит мужчина, слушавший наш разговор. — Сначала пройдешь медицинское обследование, потом временно поживешь в приюте. Это не страшно.

Это не страшно! — звучит в моей голове. А как насчет того, чтобы в один день лишиться всего? Перевернуть свою жизнь с головы на ноги, лишиться свободы, права голоса, друзей, спорта, школы.

— Послушайте, — раздается за их спинами голос отца, и он подходит к нам. — Мы все поняли. Дайте нам две недели, и мы исправим положение.

Я слушаю его с открытым ртом.

— Не забирайте его, — добивает меня отец. — Я устроился на работу, теперь все будет по-другому.

Неужели я правда это слышу? Нет, наверное, я сплю. Хотя такое даже присниться не может.

— Да, — хриплю я. — Не забирайте.

Женщина переглядываются с мужчиной, она стучит ручкой по планшету в руке и снова поднимает на меня взгляд.

— Две недели. Если ничего не изменится, тебе придется уехать с нами. — она поворачивается к отцу. — В доме должен быть сделан хоть небольшой ремонт, в комнате ребенка поменяйте или почините мебель. Холодильник забейте продуктами. Мы будем приходить проверять без предупреждения. Сейчас вам помогли с продуктами, дальше — сами.

— Понял, — кивает отец.

— Если будут следы алкоголя в доме, забираем Даниила сразу же, — добавляет она. — Но даже если вы успешно пройдете испытательный срок, оставшийся год до его совершеннолетия будете под постоянным контролем. Завтра мы посетим школу и узнаем о его успеваемости.

Внутри все холодеет. Боже, не приходите в школу! Я и так могу рассказать о своей успеваемости!

Я еще стою в ступоре, когда они собираются, прощаются со мной и уходят. Смотрю на родителей и жду, когда радушие отца слетит с лица. Когда снова появится ухмылка, когда он начнет оскорблять и ругаться. Но он молчит. И мать тоже.

— Надо подумать, где взять деньги на ремонт, — наконец, оживает отец.

— Может, занять? — предлагает мать.

— А отдавать потом как? — спорит он. — Ладно, придумаем что-нибудь.

И уходит в свою комнату. А я все еще стою в центре прихожей и не верю, что это происходит. Только в голове начался отсчет: две недели.

Я прихожу в школу, как в тумане. В голове все смешалось, а сегодня я еще должен беседовать с агрессорами после уроков. Нет ни одной мысли, что сказать им, есть только страх, что мне придется поселиться в приюте. Конечно, это сразу станет достоянием школы, но радует, что я не увижу реакцию других.

Вползаю в класс, как раненый зверь, ни с кем не здороваюсь и сразу падаю на свой стул. Деньги… Где-то нужно взять деньги на ремонт, и сделать это в ближайшие пару дней, чтобы успеть сделать ремонт. Но где их взять? У отца такая репутация, что в долг ему никто не даст. Альтруизмом тоже никто не занимается.

Вовка что-то говорит рядом, а я не слушаю его. Его голос и смех пробивается сквозь кашу в голове, но я не разбираю слов. Начинается урок, и он замолкает, а я все в своей внутренней тюрьме.

Оживаю, только когда в кабинет заходят двое. Мужчина и женщина, которые были вчера в моем доме. Впечатываюсь в стул и перестаю дышать. Ну все. Самый страшный кошмар уже здесь. Думаю спрятаться под парту, но ведь Вовка начнет ржать и привлечет еще больше внимания. Остается только наблюдать, как они подходят к класснухе, что-то говорят ей, и она кидает на меня быстрый взгляд. Кивает.

— Даниил, пойдем со мной, — говорит она и ждет, пока я совладаю со своим телом и под пристальные взгляды одноклассников выйду из кабинета.

Елена Викторовна идет рядом со мной по школьному коридору и напряжена до предела. Наверняка думает, что я натворил что-то. Думает, что получит нагоняй за непутевого ученика. Сколько крови я попил с нее за эти годы, и она ждет моего выпуска, как самый счастливый день в своей жизни. Даже жаль ее. Она хороший педагог и как классный руководитель тоже.

Меня приводят в кабинет директора и усаживают на стул. Зачем они притащили меня я так и не понял. Для наглядности, видимо. Сначала они рассказывают о моей ситуации, потом обсуждают мою успеваемость, мои заслуги и участие в школьной жизни. Директор протягивает мою характеристику, опека читает, изучает.

Потом дают слово класснухе. Она все это время молчала и переваривала услышанное. Могла ли она подумать, что главная ее проблема — жертва семейного абьюза?

— У Даниила хорошая успеваемость, — говорит Елена Викторовна. — Он староста класса, моя правая рука. Хороший мальчик, бывают с ним сложности, конечно, как и с любым подростком, но в целом ничего особенного. Его маму я видела пару раз в школе, отца — ни разу.

— Ваш ученик много лет живет в нечеловеческих условиях, разве вы не видели этого? — говорит женщина из опеки.

— Нет, — говорит Елена Викторовна. — Он никогда не говорил, не жаловался. У него есть все школьные принадлежности, одевается чисто и опрятно, деньги на мероприятия сдает исправно.

— Побои? — уточняет опека.

— Синяки бывают, но это же мальчишки. У меня половина пацанов таких, возраст у них такой.

— Он вам говорил, что у него проблемы в семье? — спрашивает мужчина.

— Нет, — отвечает Елена Викторовна. — никогда. У меня в классе есть девочка из неблагополучной семьи, но по ней сразу видно. У них второй ребенок с инвалидностью, и я об этом сразу узнала. А Даниил… он не похож на ребенка из неблагополучной семьи. Если бы он подошел, рассказал, конечно, я бы не оставила это без внимания.

— С этого дня все фиксируете. Прогулы, побои, странное поведение, — говорит женщина, и Елена Викторовна кивает. — Если появится с синяками, сразу вызываете нас. Можете идти с Даниилом, мы побеседуем с директором.

Мы выходим с класснухой из кабинета директора и снова медленно идем по пустому, тихому коридору.

— Почему ты не сказал мне? — говорит она. — Зачем скрывал?

— А вы бы стали хвалиться таким? — хмыкаю я.

— Это не хвастовство, это возможность получить помощь.

— Мне уже помогли, — киваю я. — Поэтому я сейчас иду тут с вами. А через две недели меня упекут в детдом. Но я надеюсь, что это останется между нами. Вы дадите мне возможность спокойно доучиться, не рассказывая никому.

— Даня, не нужно стесняться этого! Ты же не виноват! — восклицает она. — Может, наоборот, стоит поделиться с друзьями, чтобы они помогли?

— Нет у меня друзей, — тихо говорю я, прибавляю шаг и ухожу от нее.