Часть 1. Глава 9

Глава 9

1553 год, 9 июля, Тула

Ранним утром Агафон вышел со своей усадьбы, имея вид не выспавшийся, но, в целом, бодрый. Как, впрочем, и многие другие жители города. Привычки долго валятся по утру в эти времена никто себе попросту не мог позволить. Во всяком случае, регулярно.

Вышел.

И отправился к заутренней службе. Воскресную он из-за дел должен был пропустить. Так что требовалось свой «прогул» как-то компенсировать. Не столько ради спасения души, сколько ради репутации.

Его профессия диктовала необходимость наличия богобоязненной репутации. Во всяком случае, формально. А откуда она возьмется, если он станет так огульно прогуливать церковную службу?

Чуть расслабишься и люд тут же ославит, заметив это небрежение делами духовными. Дескать, если ты не заботишься о душеспасении, то и словам твоим уже не столько веры. А слово для купца – основной инструмент для торговли. Не будет веры на слово, не будет и сделок. Особенно таких, в которых товар не напрямую обменивается на другой, а берется на реализацию. Не всегда же есть средства все оплатить сразу…

В церкви было негусто. Однако, несмотря на это, отец Афанасий и его команда действовали вполне ответственно, не позволяя себе небрежения.

- Грешил ли, сын мой? – спросил купца Афанасий.

- Грешил отче, - ответил он. И выдал в целом стандартную и лишенную ненужных деталей картину душевных страданий от обжорства и алчности, гневливости и прочего, прочего, прочего.

- А с Андреем дела ведешь?

- Отче? – удивленно переспросил Агафон.

- Знаю, что вы что-то задумали. Посему предупреждаю – будь очень осторожен. С него какой спрос? Юн еще. Горяч. Чуть что за оружие хватается. Не сгуби его.

- Я должен что-то знать?

- Прямо помочь я тебе не смогу. Да ты и сам, думаешь, все понимаешь. Но предупредить – предупреждаю. Большие жернова решили это зернышко перетереть.

- А тебе с того что?

- Мню пользы от него будет много. Здесь. В Туле. Если выживет. И не только тебе, но и мне что-то перепадет. Я ведь прав?

- Прав, - едва заметно усмехнувшись, ответил Агафон. – Что там приключилось?

- Всего я сказать не могу. Просто будь предельно осторожен. В Туле много людей царя и митрополита. Появились и другие. Вроде торговцы, но поверь мне – это не они.

- Запахло паленым?

- Пока еще нет. – мягко улыбнулся священник. - Но желающих опалить этого поросенка оказалось слишком много.

- А чего медлят?

- Да видно ждут завершение Петрова поста[1]. – едва заметно усмехнулся Афанасий. – Так-то я не знаю. Но если ждут, значит не спроста.

- Андрей сам-то знает?

- Я предупрежу. Но и ты уж постарайся. Не подведи. – произнес священник, прямо намекая на то, что – это наша корова и нам ее доить.

- Не подведу, - все тем же тихим голосом шепнул Агафон. После чего Афанасий накрыл его епитрахилью и прочитал разрешительную молитву.

Минут через сорок купец наконец покинул церковь, завершив обязательный для любого православного христианина комплекс из посещения службы, исповеди и причастия. Вышел. И осторожно огляделся.

Его в немалой степени напрягли слова священника.

Но напрягли, не значит отпугнули.

Он подставил лицо солнышку и довольно улыбнулся. Ведь только сейчас запах денег ударил ему в ноздри. Во всяком случае, ему так показалось. Кто-то скажет, что деньги не пахнут. Но Агафон в сей момент рассмеялся бы этому глупцу в лицо. У него, как у купца, был нюх на них. И, если бы его не было, то и не поднялся бы, не удержался бы на плаву…

И до разговора со священником Агафон прекрасно понимал – у Андрея там хватает всякого рода заначек. Иначе бы он не стал набирать себе в услужение людей. Чай не дурак. Сейчас же он почувствовал какую-то уверенность. Что он не один головой рискует. А скопом и умереть не страшно, и страха намного меньше, и волнения...

Думалось ему, правда, поначалу о том, что Андрей глупости морозит. Но чем больше Агафон узнавал парня, тем больше приходил к выводу о достаточно светлой голове у него. И, казалось бы, глупости во многом объяснялись неопытностью в делах торговых. Но это и нормально, это было поправимо, если выживет…

- Мда… - тихо произнес Агафон и как-бы невзначай огляделся, окидывая взглядом округу.

Невдалеке сидел обыватель на лавочке, прислонившись к стене. Вида самого что ни на есть затрапезного. Купец невольно поежился. Давненько он не оказывался в ситуации такого пристального внимания серьезных и уважаемых людей. Разве что по юности так пару раз бывало. Да и то – больше вскользь.

Сейчас же…

Разум ему говорил – отступил, забудь. Сотрудничество с Андреем слишком опасно.

Но в подсознании пульсировали прибыли. Которые самым решительным образом забивали ногами всякое чувство самосохранения и осторожности. Как сказала супруга, у него даже лицо приобрело какое-то хищное выражение.

Ведь одно дело содрать с сиротки безответной крупную сумму разово. И совсем другое – наладить сверхдоходный бизнес на постоянной основе. Да и не чужой Андрей ему теперь был. После того, как он безвозмездно спас и вызволил мужа его сестры Ефрема, да еще с сыном, многое изменилось. В семью, конечно, не вошел. Но долг крови между ними образовался.

Времена на дворе стояли дикие. Но в них был и определенный шарм. Потому что люди не забывали не только отнятую жизнь родича, но и спасенную. Понятное дело, что по силе проявления эти вещи не являлись сопоставимы, но долг крови и пустым местом не представлялся…

***

В то же самое время в Новгороде Великом шел достаточно интересный разговор…

Ефрем Онуфриев сын отхлебнул немного сбитня, поставил глиняную кружку на стол и огладил свою бороду. Вроде как поправляя.

- Так говоришь дело у тебя есть? – Спросил Федор Дмитриев сын из рода Сырковых, когда и без того затянувшаяся ритуальная часть «разговора ни о чем» продолжилась.

- Слышал ли ты о том, как летом прошлым краску славную ляпис-лазурь раздобыли на Москве?

- Мне сказывали, что где-то в Туле.

- Так и есть. Но всю ее приобрел для своих нужд митрополит. Видно икону какую славную замыслил или храм разукрасить. Хотя бы частью.

- Видно, - кивнул Федор, прославившийся к тому времени уже как строитель храмов и один из составителей Великих Четьи-Миней – упорядоченной хрестоматии из текстов духовных и исторических, выполненной под покровительством митрополита Макария, бывшего в те годы в ранге пониже. – Богоугодное дело. Только сказывали, что краски той более нет.

- Есть надежда на то, что это не так… - уклончиво ответил Ефрем.

- Славная новость.

- Только молю, не делись ей ни с кем. А то бесы обязательно все дела спутают.

- Понимаю, - кивнул Федор. – Но я не понимаю, на кой бес я вам понадобился?

- Из той краски, что митрополит приобрел, только половина была куплена. Остальную он попросту отнял. Хм. Принял в дар. И мню, ежели новая она появится, то… Ну, ты и сам понимаешь. Кто мы, чтобы такими товарами торговать?

- А я?

- А у тебя знакомства есть великие. И тебе не нужно отчет держать о том, откуда у тебя сия краска взялась.

- Заблуждаешься, - грустно усмехнулся Федор. – Спросит митрополит, придется ответить.

- Так ты ответь, что кто из ганзейских везет. Тем то слова митрополита без интереса. Да и Макарий человек разумный, торговлишки препятствовать не станет.

- А много ли той краски?

- Пока не можно сказать, - развел руками Ефрем. – Ныне по осени поеду пробу снимать.

- И сколько мне положишь? Чай не вам, а мне головой отвечать.

- Дело то богоугодное.

- Водить митрополита за нос?

- Краску добрую Матери-церкви передавать. За торг честный.

- Ты мне зубы не заговаривай, - рыкнул Федор. – Не с тебя, а с меня шкуру сдирать станут. Ежели что пойдет не так.

- И с меня. Ты ведь молчать не станешь.

- Твоя правда, не стану. – усмехнулся Дмитриев сын. – И тебя выгораживать не стану, коли споймают тебя, али твоих людей с краской по пути в Великий Новгород.

- Пятая часть краски – твоя.

- Четвертая.

- Побойся Бога! Много рук проходит она.

- Торговлишка запретная? В обход царева мыта?

- Мне не ведомо откуда его везут и платят ли царю мыто.

- Хм. А ты сам-то как ходить туда станешь? Или не ведомо тебе, что купец без торга внимания зело много приковывает к себе?

- Там масло светильное будет. Дешевое. Вот им торг вести и стану.

- Масло светильное?

- В пищу негодное и пованивает, но горит добре.

- Много?

- Тоже в долю хочешь?

- Ежели его не мало, то почему бы в складчину не сойтись? Все одно дела вместе вести будем. А людишек для доброй защиты товара у тебя недостает. Так я дам…

Ефрем напрягся.

Для него было очевидно, что Федор хотел больше, желательно все. И то, что он жаждал выяснить, кто краской той торгует и связаться с ним напрямую без всяких посредников. Так что даром его люди были Ефрему не нужны. Выгоды с того на три копейки, а убытков…

С другой стороны, и отказываться было нельзя…

***

Иван свет Васильевич вновь читал.

Пытался. Так как мысли его были далеко от строк…

- Милый? – тихо и ласково произнесла царица. – Тебя что-то тревожит?

- Все никак не выходит из головы тот паренек из Тулы.

- Почему? Все мнишь его розмыслом добрым?

- Не из-за этого. Понимаешь. Сначала я отправил одних людей. Они мне про него рассказали удивительную историю. Потом других. Так эти тоже рассказали не менее интересную и диковинную историю, но уже другую. Отчего так?

- Кто-то из них врет. А может врут они все, сочиняя то, чего не ведают. Чтобы перед тобой выслужиться или чей-то интерес соблюсти.

- Сказывают, будто Андрейка выдумал славные слова. Дескать, батя его голову сложил за веру, царя и отечество. И теперь в Туле среди поместных они стали очень популярны. У латинян такие короткие изречения называются девизом. Их каждый уважающий себя благородный человек имеет, не говоря уже о городах, всяких там цехах и само собой державах. А у нас не было. Теперь есть. Эти слова ведь для поместного войска очень подходят.

- Красивые слова, - согласилась с ним царица. – Правильные. А что эти ухари о них не сказали?

- Они о многом не сказали. И про песню. И про язык странный.

- Вот!

- Может быть мне этого паренька вызвать да расспросить?

- Удалось выяснить, зачем он нужен митрополиту?

- Я с этим еще больше запутался. Интерес к нему какой-то есть, но не сказать какой именно. Мне даже кажется, что он, как и я, им просто интересуется. И осторожничает. Ведь наивно предполагать, будто он не знает о моем любопытстве.

- Может и так… - задумчиво произнесла царица, вновь оказавшись за спиной мужа и начав ему нежно массировать шею. Пока их никто не видит, то почему бы и нет? Прекрасный способ добавить весомости своим словам. – А что там Сильвестр?

- Пока не сдох… - мрачно произнес царь, у которого измена столь приближенного человека потихоньку вызревая начала трансформироваться в жажду крови. Ну а как еще можно назвать ситуацию, когда при болезни царя, один из самых доверенных его людей присягнул ни сыну, а его брату? Хотя воля была однозначна.

- Адашев, слышала я, снова искал встречи с тобой.

- Пусть катится к чертям! – в сердцах воскликнул царь. – Не хочу его видеть!

- Он мерзавец, но он твой мерзавец.

- Он предал меня!

- И он очень хорошо тебя знает. Не боишься, что он убежит в Литву?

- Казнить его не за что…

- Как и Сильвестра. Но и отпускать далеко их не нужно. Держи поблизости. Чтобы на виду. А как дадут повод, то…

- Ты думаешь? Я хотел Сильвестра в монастырь какой дальний сослать.

- Чтобы он болтал там разное? Сам знаешь – язык у него сильный. Умеет увещевать. Посему осторожнее с ним надобно. Тем более, я слышала, что он, как и Адашев очень уж интересуются твоими делами. И про Андрейку этого тоже спрашивали.

- Андрейка…

- Словно свет клином на нем сошелся. – покачала царица головой.

Царь согласно кивнул и прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как нежные руки жены нежно ласкали его плечи, шею и голову. Что приносило ему чувство покоя и умиротворения. Позволяя отвлечься от дел… и от того гадюшника, в котором ему приходилось жить. Высокородного и без всякого сомнения смертельно опасного. Любое неосторожное движение могло закончится смертью. А дела государственные вынужденно уходили на тридесятые роля, так как куда важнее было просто выжить и усидеть на престоле. Ибо желающих его подвинуть и поживиться с того имелось в избытке…

***

Андрей продолжал пожинать плоды недавнего эксцесса.

Он слишком уж понадеялся на волков. А они, судя по всему, постоянно всюду находится не могли. Тем более, что еды летом хватало и крутится возле людей у них, видно, не было никакого желания.

Марфа отходила от нападения.

Строго говоря отходили все в поместье, но Марфа особенно.

Панический удар, который она испытала, кратковременно мобилизовал все ресурсы организма. Но ничего не бывает бесплатно. И эта малышка умудрилась потянуть несколько мышц. Обрела несколько синяков и ссадин. А правая ее кисть вообще болела как будто бы вся. Ей было больно шевелить пальцами.

Ну и эмоциональное состояние…

Что там произошло у реки?

С одной стороны, уровень нападающих был невысок. По виду – обычные крестьяне. Мелкие, дохлые и в целом с достаточно слабые. Ни жира, ни мяса. Безусловно, сильнее Марфы. Но не так чтобы и сильно.

Гнилые зубы неплохо говорили о рационе. В эти времена настолько сильно испорченные зубы были либо у аристократов, которые могли себе позволить много сладкого, либо у крестьян с ремесленниками, питавшихся преимущественно кашами. Вязкая пища хорошо и обильно накапливалась на зубах и приводила к ускоренному их гниению. А чистить их тут не считали нужным. И судя по размеру и развитию «тушек», отнести покойных к аристократам Андрей не мог.

Мозоли же и особенность развития мускулатуры выдавали в них людей, занимавшихся сельских трудом. Что только подтверждало догадки Андрея о том, кто они. Причем мозоли достаточно свежие. Значит не так давно эти людей много работали, скорее всего на посевной.

Нападающие почти наверняка были крестьяне, решившие поискать легких денег, чтобы поправить свое в общем-то беспросветное положение. Обычное дело для большинства разбойников в здешних краях.

Их, судя по опросу Марфы, явно отправили по ее душу. Вопрос только – почему такой маленькой компанией? Ведь чуть в стороне по реке удалось найти лодку с веревкой и парочкой мешков. А осмотр берега показал – их было трое. Если, конечно, остальные, не порхали аки бабочки, избегая оставлять следов во влажном прибрежном грунте.

По здравому размышлению Андрей пришел к выводу, что его супругу собирались похитить. Зачем? Сложно сказать. Возможно, чтобы шантажировать или обменять на что-то. Возможно в качестве наказания. Гордость то тут у многих была обострена словно у подростков.

Марфа говорила, что эти три придурка обещали ее изнасиловать и убить. И даже вроде бы приступили к этому делу… но сам парень так не думал. Они, без всякого сомнения, знали о том, что рядом есть защитники и точно не стали бы так рисковать. Вот уволочь ее с собой и изнасиловать уже после – да, вполне вероятно. Что, впрочем, сути не меняло. За что и поплатились сполна. Они, видимо еще никогда не сталкивались с женщинами в состоянии панического удара. Безумные фурии, которые способны на очень многое и ни черта не соображают в такие моменты. Могут машину приподнять, пытаясь ребенка спасти, или броситься на громилу и сонную артерию ему перегрызть, али как еще учудить. Ведь от таких хрупких созданий никто ТАКОГО не ожидает…

И Марфа страдала. Точнее Алиса… или кем там она была… Как физически, так и психологически. Особенно когда она осознала, что она своими руками убила двух мужчин. Строго говоря она даже толком ничего не помнила – все как в тумане. Но ужас от содеянного охватил ее невероятный. Ведь по здравому размышление ей нужно было просто сбежать…

О своем же прошлом она говорить пока отказывалась. А зря. Парню требовалось знать, с кем он имеет дело. Особенно теперь, когда региональная специфика могла сыграть с ними дурную шутку.

- Потом… прости… я не могу… - с болью в глазах отвечала она...

Остальные обитатели поместья тоже напряглись.

Чего-то подобного от Марфы они, как ни странно, и ожидали. Ведь «кулуарные» слухи ходили такие, что жуть. В глазах всех этих людей они служили каким-то волшебным существам. Безусловно православным, но волшебным…

А вот появление неприятеля был нежданным. Во всяком случае Петр Рябой успел всех убедить, что Андрей зря переживает. И лето пройдет спокойно. Ан нет. Вон как все повернулось. Что резко добавило всем и ответственности, и бдительности.

- Ты не переживай, - сказывал Илья, - мы все понимаем. Если бы жинку твою уволокли – нам легче не стало.

- Это было бы началом конца. Нашего конца. И я бы голову сложил. И вам не жить. Затравили бы или в холопстве сгубили бы.

- Мы понимаем это, - серьезно произнес Петр Рябой.

- Хозяин, мы с тобой! – уверенно произнес Устинка. И все хором его поддержали…

[1] Петров пост заканчивается 11 июля.