Глава 11

Мара

Мы выходим из пещеры на рассвете. Небо над лесом тяжёлое, свинцовое, низкое — будто сам мир придавили сверху чугунной плитой. Я кутаюсь в плащ, но холод идёт изнутри — липкий, противный страх, который я стараюсь заглушить. Рядом со мной Роберт. Он молчит, но его присутствие ощущается каждой клеточкой. Мы не говорили о вчерашнем. Не нужно. Всё уже сказано — взглядами, прикосновениями… тем поцелуем в Академии, который я оборвала, потому что боялась не выдержать.

Дин ведёт нас через чащу. Деревья здесь мёртвые — стволы почернели, ветви обуглились, словно по лесу прошёлся пожар. Земля под ногами сухая, потрескавшаяся, из трещин сочится слабый багровый свет, словно через них проглядывает ад. Воздух пахнет гарью и чем-то сладковато-тухлым, тошнотворным — так пахнет гниющая плоть, это я знала не понаслышке.

— Чувствуете? — голос Тома звучит напряжённо, — Магия здесь почти исчезла, природа гибнет. Ещё немного, и мир останется совсем без защиты.

— Значит, мы обязаны успеть, — отрезает Дин.

Мы выходим на поляну, и я замираю.

Разлом раскинулся прямо на земле — огромная рваная рана в ткани мира, уходящая в никуда. Он похож на массивное уродливое зеркало, только вместо отражения в нём клубится багро-чёрная тьма. Края раны колышутся, словно живые, и от них исходит стужа — не телесная, а какая-то глубинная, проникающая в самую душу. Вокруг разлома всё мертво: деревья превратились в серую труху, трава рассыпается в пыль при малейшем прикосновении, словно недавно здесь извергалось жерло вулкана. И тишина. Абсолютная, давящая, от которой звенит в ушах.

— Вот мы и на месте, — шепчет Квазар, и я слышу, что его голос дрожит.

Я смотрю на разлом и чувствую, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Ужас. Настоящий, животный ужас, от которого немеют пальцы и перехватывает дыхание.

Вот оно. То, к чему я шла. То, что я должна... что? Закрыть? Но как? Я не знаю. Ведующая не сказала. Она лишь указала путь. Моя рука сама тянется к сумке, где лежит мешочек с пыльцой. Ещё рано. Но без неё шагать туда я не готова.

И тут воздух вокруг нас сгущается.

Из разлома вытекает чёрный туман — густой, маслянистый, он как пар от сухого льда, стелется по земле, обволакивает ноги. Я чувствую, что холод проникает сквозь сапоги, поднимается выше, сковывает мышцы. А потом туман начинает обретать форму.

Передо мной вырастает фигура. Человеческая. Знакомая до боли.

— Мама? — вырывается у меня шёпот.

Она стоит в нескольких шагах, в своём старом ситцевом платье, с усталой улыбкой на лице. Протягивает ко мне руки.

— Марьяша, — зовёт она, и её голос — тот самый, родной, который я не слышала столько лет, — Иди ко мне, доченька. Я так скучала.

Я делаю шаг. Ноги двигаются сами собой. В голове пусто, только одно желание — обнять её, прижаться, почувствовать тепло. Она умерла, когда мне было двенадцать. Я так долго мечтала увидеть её снова...

— Мара! — голос Тома прорывается сквозь пелену, — Это иллюзия! Не смотри ей в глаза!

Я заставляю себя моргнуть. Иллюзия мамы дрожит, но не исчезает. Она всё ещё здесь, и её руки всё ещё тянутся ко мне. Я отвожу взгляд — и вижу его. Роберта. Моего Роберта. Его кабинет. Он стоит у окна в своей бирюзовой хирургичке и смотрит на меня с издевательской, насмешливой улыбкой, от которой у меня сжимается сердце.

— Лебедева, — говорит он, и его голос звучит устало и пренебрежительно, — Хирургия не для женщин. Идите рожайте.

А потом дверь распахивается. Мужчина с ружьём. Красные глаза, запах перегара. Грохот выстрела. Роберт падает, на его груди расплывается алое пятно. Я кричу, бросаюсь к нему, но мои руки проходят сквозь его тело. Он смотрит на меня — и его глаза пустеют.

— Нет... — шепчу я, а на глаза наворачиваются слёзы, — Нет, нет, нет...

— Мара! — снова голос Тома, теперь жёстче, — Всё, что ты видишь — не настоящее! Борись!

Я делаю шаг назад. Ещё один. Зажмуриваюсь и трясу головой.

— Убирайся, — шепчу я, и голос дрожит. — Ты не Роберт. Ты просто тень. Мой Роберт никогда бы так не посмотрел на меня. Даже в тот день, когда сказал эти слова.

И когда открываю глаза — иллюзия исчезает.

Я оглядываюсь.

Дин застыл. Перед ним стоит женщина с длинными белыми волосами и пустыми глазами. Она тянет к нему руки, а он не может пошевелиться. Рядом с ней — другая фигура: я узнаю Элизабет, истекающую кровью, лежащую на большом плоском камне. Дин смотрит на них, и я вижу его яростный оскал с клыками значительно длиннее человеческих.

Том сжимает посох. Перед ним — вереница теней. Они мелькают. Мужчины, женщины, дети — они смотрят на него с укором, протягивают руки, шепчут что-то. Лицо древнего мага выглядит так, словно он сопротивляется из последних сил.

Квазар и Диелла стоят на коленях, прижав руки к ушам. Перед Квазаром — фигура высокого мужчины с суровым лицом. Губы мужчины шевелятся, но Квазар зажимает уши, не желая слышать. Диелла рычит, отбиваясь от невидимого врага — перед ней стоит она сама, только искажённая, с глазами, полными ненависти.

А Роберт... Роберт смотрит прямо перед собой. Перед ним — я, то есть Марьяна Лебедева. Рыжие волосы, веснушки, старый медицинский халат. Я, то есть она, лежит на полу его кабинета, и из раны на её груди хлещет кровь. Её глаза пустеют, а он стоит и не может ничего сделать.

— Я же врач, мужчина, — шепчет он не шевелясь, — Я должен был что-то сделать...

— Роберт! — я бросаюсь к нему, хватаю за плечи. — Это всё не настоящее! Слышишь? Это иллюзия!

Он переводит взгляд на меня, и я вижу, как к нему медленно возвращается осознание. Он моргает, трясёт головой, и черты его лица твердеют.

— Безликий показал мне... — голос Роберта срывается, — Я видел её... Неважно. Я в порядке.

— Он питается нашими страхами, — говорит Дин, и его голос звучит глухо, надломленный, — Не поддавайтесь. Это всё ложь.

Из разлома вытекает новая волна тумана. На этот раз он не формирует иллюзий, а сгущается в центре поляны, обретает материальную, человеческую форму. Высокая, сутулая фигура, длинные конечности, голова... Я узнаю его. Тот самый мужчина. С ружьём. Красные глаза, небритое обезумевшее лицо. Только теперь его глазницы пусты, а вместо зрачков горят багровые огни.

Безликий принял облик моего самого страшного кошмара.

— Вы пришли, — его голос звучит сразу отовсюду, проникает под кожу, отдаётся вибрацией в костях, — Глупцы. Думаете, сможете остановить меня? — его смех раскатывается громом.

Дин перекидывается в крылатого волка и мгновенно бросается на тварь. Чёрные крылья рассекают воздух с глухим свистом. Том вскидывает посох, с кончика срывается луч света — ярче, чем раньше, словно близость разлома пробудила в нём остатки сил. Квазар и Диелла взмывают в небо драконами, извергая пламя.

Безликий отмахивается от них, как от назойливых мух. Его конечности удлиняются, превращаются в гигантские щупальца, которые хлещут по поляне, пытаясь сбить с ног тех, кто на земле. Одно из них обрушивается на Дина прямо в полёте. Глухой удар, и крылатое волчье тело врезается в мёртвое дерево. Дерево рассыпается в труху. Дин пытается подняться, но лапы подкашиваются.

Том уворачивается от второго щупальца, но край задевает его плечо, и он падает на одно колено, сжимая посох побелевшими пальцами, его лицо искажается от боли. Квазар и Диелла пикируют следом, поливая тварь огнём, но пламя лишь скользит по чёрной плоти, не причиняя вреда. Безликий забавляется.

Роберт внезапно бросается вперёд. Что он может сделать против чудовища?!

Я вижу, как руки Роберта начинают светиться — уже не маленькими искрами, с них срывается ровное золотое сияние, напоминающее огненные столпы. Его могущественная сила сама рвётся наружу, отвечая на ярость. Роберт в два шага оказывается вплотную к Безликому и бьёт его своим светом. Тварь отшатывается, шипя. На чёрной плоти неожиданно для всех остаётся дымящийся след.

Я смотрю на Безликого, он свирепеет.

— Червь! — разносится его гудящий рык по поляне. — Ты смеешь бросать вызов богу?! Я сотру тебя в пыль вместе с этим жалким миром!

Надо спешить. Разлом пульсирует, растёт, и я вижу то, чего не замечала раньше. Из груди Дина, из рук Тома, из самого Роберта тянутся тонкие, едва заметные струйки света. Энергия утекает? Разлом высасывает из них жизненную силу, втягивает в себя, словно голодный зверь. А обратно, из разлома к Безликому, тянется тёмный, маслянистый энергетический жгут, словно пуповина, подпитывая его. Если ничего не сделать сейчас, он поглотит нас всех. А потом — весь мир.

Я достаю мешочек с пыльцой мёртвого цветка. Руки дрожат, но я развязываю его быстро. Серая, мерцающая пыльца переливается в тусклом свете. Она наготове мне помочь, избавить от возможных страданий. Я не знаю, как именно закрою разлом. Ведующая не объяснила, только сказала: «Ты должна войти». И я верю ей. Потому что больше верить некому. Это шанс.

Я смотрю на Роберта. Он словно стал больше, мощнее, крупнее. Он бьётся с Безликим в рукопашную, его руки объяты золотым огнём, лицо преисполнено силой и яростью. Он прекрасен в этот миг. И я хочу запомнить его таким. Живым. Сражающимся.

Я думаю о том, что так и не сказала ему главного. Не призналась, что люблю. Не объяснила, почему скрывала правду. Может, оно и к лучшему. Зачем ему теперь эта боль? Пусть помнит Мару — лесную целительницу, которая была его ассистенткой. А Марьяна Лебедева... она исчезнет вместе с разломом навсегда.

— Прости, — шепчу я одними губами, а мои глаза застилают слёзы.

Я закусываю губу и шагаю к разлому.

— МАРА! — вдруг крик Роберта разрывает воздух.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Если обернусь — не смогу уйти.

Я вижу, как он бросается ко мне, но Безликий перехватывает его, отшвыривает в сторону. Я не останавливаюсь.

Разлом передо мной. Огромный, пульсирующий, дышащий тьмой. Я присаживаюсь и протягиваю руку, касаясь его края. Стужа. Ледяная, могильная стужа пронзает пальцы, поднимается выше. Я встаю и делаю решительный шаг вперёд.

И оказываюсь внутри.

Мир за моей спиной исчезает. Я парю́ в невесомости, словно в толще воды — тело больше не слушается, движения замедляются, становятся плавными, чужими. Я окунулась в зеркальную гладь разлома — вижу всё, что происходит снаружи, но звуки доносятся приглушённо, словно сквозь толщу воды. Роберт рвётся и кричит что-то, но я не слышу слов. Безликий разворачивается ко мне, он единственный меня видит, его пустые глазницы вспыхивают. Он наконец всё понимает.

Я смотрю на края разлома. Они начинают стягиваться. Медленно, но я чувствую это каждой клеточкой тела — рана в ткани этого магического мира затягивается. Потому что я здесь. Потому что когда-то я прошла через разлом, спровоцировав его, но теперь моё присутствие внутри заставляет его закрываться.

Вокруг меня сгущается тьма. Она давит, сжимает, тянет куда-то в глубину, в бездонную пустоту. Я чувствую, как меня засасывает, словно в воронку, в вакуум, где нет ни верха, ни низа, ни воздуха, ни времени. Боль приходит не сразу — сначала это просто давление, словно на грудь положили бетонную плиту. Затем она прорастает внутрь — каждая клеточка моего тела одновременно сжимается в точку и разрывается изнутри на миллиарды осколков, которые сталкиваются и вновь дробятся в бесконечном цикле. Мне кажется, что так и выглядит ад — бесконечная, болезненная пустота, в которой ты навсегда один.

Я всё ещё сжимаю в кулаке развязанный мешочек с пыльцой. Сейчас. Теперь можно, когда разлом точно закрывается, а обратной дороги нет. Я сделала то, за чем пришла. И я хочу, чтобы боль прекратилась.

Я подношу мешочек к губам и глубоко вдыхаю всё, что в нём есть.

Новая вспышка боли — ещё ярче, ещё невыносимее. А потом — пустота. Я больше себя не чувствую, не чувствую тела. Не чувствую страха. Не чувствую ничего. Внутри только холодное, спокойное осознание: всё кончено.

Последнее, что я вдруг вижу — галлюцинация. Лицо Роберта. Искажённое ужасом, болью, мольбой. Он кричит моё имя, я читаю по губам, я не слышу.

Мрак.

Роберт

Мара входит в разлом. Я вижу это словно в замедленном кино. Каждое её движение — шаг, взмах руки, поворот головы — растягивается на вечность. Я кричу, но мой голос тонет в грохоте битвы. Бросаюсь к ней, но Безликий отшвыривает меня, как тряпичную куклу.

Я падаю. Поднимаюсь. Снова падаю.

Она шагает внутрь, и я вижу, как её тело погружается в разлом — словно плывёт во тьме. Она больше не идёт, а именно плывёт, и движения её становятся плавными, замедленными. Сквозь багровое марево я вижу её глаза — в них слёзы, но она не отводит взгляда. Смотрит прямо на меня, будто прощаясь навсегда. Тонкий, хрупкий силуэт, в котором столько несгибаемой силы. У меня перехватывает дыхание.

— НЕТ!

Она оборачивается и подносит что-то к губам. В её руке — мерцающая пыль. Осознание пронзает меня, как удар молнии: пыльца мёртвого цветка! Та самая. Она не отдала её Тому. Она оставила её себе, чтобы... И тут тьма окончательно смыкается вокруг Мары.

Внутри меня что-то ломается. Что-то древнее, первобытное, что спало всю мою жизнь — и вот теперь оно просыпается. Я чувствую, как по телу разливается жар. Не боль. Что-то иное. Что-то, что рвётся наружу, и я не могу это остановить. Не хочу.

Я смотрю на свои руки — они светятся. Уже не золотыми искрами, а алым, пульсирующим огнём. Жар поднимается от груди к горлу, заполняет каждую клеточку. Кости хрустят, перестраиваясь, кожа натягивается, превращаясь в чешую. Мир вокруг меняется: краски становятся ярче, звуки — острее, запахи — резче. Я чувствую запах страха, исходящий от Безликого. Чувствую горечь магии, всё ещё утекающей в разлом. Чувствую Мару — слабый, почти угасший аромат лесной земляники.

Я больше не человек.

Моё тело растёт, вытягивается, за спиной разворачиваются огромные крылья. Чешуя — алая, как свежая кровь, переливается в свете разлома. Я открываю пасть, и из горла вырывается рёв — низкий, вибрирующий, от которого дрожит земля.

Безликий замирает. Его глазницы устремляются на меня, и в них я будто читаю удивление. Страх?

Тварь в ответ начинает тоже увеличиваться в размерах, отращивая новые щупальца.

— Алый дракон... — выдыхает Том где-то позади, — Этого не может быть...

Я не слушаю. Я вижу только разлом. И Безликого, который стоит между мной и Марой.

Я бросаюсь вперёд. Мои когти вонзаются в чёрную плоть чудовища, и оно вопит — пронзительно, истошно. Я рву его на части, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, всю боль, всё отчаяние. Он пытается сопротивляться, но я сильнее. Я чувствую, как магия пульсирует во мне — древняя, мощная, необузданная.

Безликий не сдаётся. Он обвивает меня новыми гигантскими щупальцами, сжимает, пытаясь раздавить, душит. Я рычу, пытаюсь вырваться, но тщетно, щупальца лишь крепче сдавливают моё новое тело, пытаются сломать крылья.

И в этот момент с неба пикирует огромная тень.

Вскидываю голову — это гигантский дракон. Его чешуя сверкает в багровом свете разлома, как расплавленный металл. А на драконьей спине сидит хрупкая девушка — с острыми чертами лица и горящими решимостью глазами. Я не знаю их. Никогда не видел. Но чувствую, они пришли на помощь.

— Держись! — внезапный голос врывается в моё сознание, глубокий, властный, — Меня зовут Ренор. Я ректор Академии. Дыши глубже, парень. Огонь идёт из сердца. Чувствуй его, не борись, просто выдыхай.

Я невольно следую его наставлениям. Делаю вдох, чувствую, как жар концентрируется в груди, и выдыхаю. Из моей пасти вырывается столб алого пламени, который обрушивается на Безликого. Тварь визжит, корчится, её плоть плавится, и он отпускает меня.

Дракон, назвавший себя ректором, тоже атакует — извергает яркое белое пламя на Безликого. Дин, Том и драконы-адепты присоединяются. Безликий ревёт, уменьшается в размерах.

Но моё внимание возвращается к разлому, он всё ещё открыт. Мара там. Я вижу, как тьма поглощает её, как её фигура становится всё тоньше, прозрачнее.

Времени не осталось!

Я отрываюсь от битвы и бросаюсь к разлому. Безликий пытается меня остановить, но Ренор перехватывает его.

— Иди! — рычит он, без слов читая мои намерения, — Мы справимся!

Я ныряю в разлом.

Края энергетической раны смыкаются за моей спиной. Граница мира всё ещё прозрачная, но закрыта. Я слышу, как Безликий издаёт последний, истошный вопль. Вижу через пелену, как он истлевает, рассыпаясь чёрным пеплом.

Портал в тот же миг будто перестаёт существовать. Но я внутри, по другую сторону.

Здесь мрак. Холод. Тишина.

Я взмахиваю крыльями, лечу сквозь пустоту, не чувствуя тела, не слыша звуков. Вокруг — ничего. Только бесконечная, давящая чернота.

Я не знаю, сколько я здесь. Минуту? Час? Вечность? Только одна мысль пульсирует в сознании: найти её. Найти Мару.

И я вижу вдалеке!

Девушка парит в густой тьме, без движения, без дыхания, словно в толще морской пучины. Её глаза закрыты, лицо спокойное, словно она спит.

Я хватаю её огромными драконьими лапами, но осторожно, прижимаю к себе. Она ледяная. Слишком ледяная. Белая. Её кожа — как лёд, её губы — как мрамор. И я знаю, что это может значить.

«Я здесь. Я тебя не отпущу. Я нас вытащу». — Дракон словно отделяется от моего сознания и сам говорит с бездыханной Марой.

Прижимаю её и чувствую, что внутри поднимается жар. Тот самый, драконий. Я не знаю, как открыть портал обратно. Но Дракон хочет этого. И я хочу так сильно, что уверен — сама вселенная должна подчиниться.

Интуитивно выдыхаю огонь в пустоту, в то место, где только что была рана на ткани мира. Алое пламя ударяет, и пустота поддаётся. Вспыхивает яркий свет. Маленькая искра вонзается в ткань тьмы, поджигая её, оставляя пропалину, которая растёт, ширится, превращаясь в сияющий портал. Я вижу сквозь него поляну, деревья, Дина и Тома. Наконец, я делаю отчаянный рывок с Марой в драконьих лапах и вырываюсь наружу.

Падаю на землю уже человеком, прижимая Мару к груди. Она не дышит. Её сердце молчит.

— Том! — мой крик разрывает тишину.

Я кладу Мару на спину, пытаюсь реанимировать.

Том уже рядом. Он кладёт руки на грудь Мары, закрывает глаза, что-то шепчет. Его лицо становится сосредоточенным, потом мрачнеет.

— Остановись. Мара жива, — говорит он, и я чувствую, как внутри что-то отпускает, — Но она под действием пыльцы мёртвого цветка. Душа отделена. Я не могу её разбудить.

— Что можно сделать? — мой голос звучит хрипло, отчаянно.

Я стою на коленях перед бездыханным телом девушки. Том смотрит на меня, потом на Мару.

— Есть только один шанс. Ведующая. Пыльца — её творение, только она знает, как вернуть душу. Нужно отнести Мару к ней. И быстро. По воздуху. У нас мало времени.

Поднимаюсь. Я снова человек, но чувствую прилив невероятной силы.

— Я смогу? — вырывается у меня. — Я не понимаю, как мне снова трансформироваться в дракона…

Ренор подходит ко мне и кладет руку на плечо.

— Ты справишься, ты и есть дракон! — говорит он, — Слушай своё тело. Оно знает, что делать. Закрой глаза. Почувствуй его внутри. Потянись к алому дракону.

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Где-то внутри, под сердцем, я чувствую его. Он ждёт. Я зову его — и он откликается. Тело снова вытягивается, чешуя покрывает кожу, крылья разворачиваются за спиной. Я открываю глаза и вижу мир острым драконьим зрением.

— Хорошо, — кивает Ренор, — Теперь лететь. Крылья — продолжение твоих рук. Хвост — баланс. Летать — как дышать для дракона. Просто доверься себе.

Я осторожно, невероятно осторожно беру Мару в передние лапы. Она такая хрупкая, такая лёгкая. Я прижимаю её к груди, туда, где под алой чешуёй бьётся сердце.

— Куда? — спрашиваю я, мысленно обращаясь к ректору.

— На восток, к океану, — отвечает Ренор, его голос звучит в моей голове, — Увидишь старую хижину на берегу. Там живёт Ведующая. Она поможет.

Он кладёт руку на меня.

— Я не полечу с тобой. Истощённый отряд нужно защитить, проводить до Академии. Но ты справишься. Ты — алый дракон. Таких не было тысячи лет. Лети. И спаси её.

Я опускаю голову в знак согласия. Расправляю крылья — огромные, теперь я ощущаю их в полной мере. Делаю шаг, другой, третий — и взмываю в небо. Всё происходит само собой.

Ветер свистит в ушах. Земля уходит вниз, становится маленькой, неважной. Только моя Мара имеет значение — холодная, бездыханная, но живая.

Она со мной. Я чувствую её слабое, едва уловимое сердцебиение. Или мне кажется? Не важно. Я буду верить.

Восток. Океан. Хижина на берегу.

Я лечу, и в голове только одна мысль: «Успеть. Успеть. Успеть».

Где-то внизу мелькает лес, потом поля, потом снова лес. Я не замечаю времени. Только ветер, только её холодное тело у моей горячей груди.

И вот впереди — бескрайняя синяя гладь. Океан.

Я снижаюсь, высматривая хижину. И вижу её — маленькую, покосившуюся, с трубой, из которой вьётся дымок. Ведущая должна быть там!

Приземляюсь на песок, немного неловко, поднимая тучу брызг. Осторожно опускаю Мару на землю и сам падаю чуть поодаль, тяжело дыша. Первый полёт так далеко дался мне нелегко. Крылья сами собой складываются, чешуя втягивается, и я снова становлюсь человеком. Поднимаюсь на ноги. Одежда чудесным образом материализуется на мне — я удивлённо оглядываю себя, но сейчас не до этого.

Я опускаюсь на колени рядом с Марой.

Дверь хижины открывается. На пороге стоит старуха — маленькая, сгорбленная, с седыми волосами до пояса. Она смотрит на Мару, потом на меня.

— Принёс, — произносит она не вопрос, а утверждение, в её голосе — вековая усталость, — Внутрь, быстро.

Я подхватываю Мару на руки, прижимая крепко к себе, как самое ценное, что у меня есть, и иду в хижину.

Я переступаю порог. Ведующая закрывает за мной дверь. В доме пахнет травами и дымом. Я кладу Мару на деревянную лежанку, куда указывает старуха, и отступаю на шаг.

Ведующая склоняется над Марой, проводит рукой по бледному лбу.

— Ты хоть понимаешь, что она сделала? — спрашивает она, не поднимая глаз.

— Нет, — мой хриплый голос почти срывается, — Она шагнула в разлом, а я... я не успел её остановить. Она что-то знала, да? Что-то, о чём молчала всё это время.

— Она знала, — Ведующая качает головой. — Знала с самого начала.