Глава 12

Роберт

В хижине пахнет травами и дымом. Густой, горьковатый аромат висит в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и морской соли, которую ветер заносит в каждую щель. Я кладу Мару на деревянную лежанку, куда указывает Ведующая, и она кажется мне фарфоровой куклой — безвольной и почти невесомой. Взгляд профессионально сканирует её тело, выхватывая тревожные знаки: неестественная бледность, синюшность губ, поверхностное, едва заметное дыхание. Мозг, привыкший к экстренным ситуациям, мгновенно выстраивает алгоритм реанимации, но я понимаю — здесь это бесполезно. Прижимаю пальцы к её шее, к тому месту, где должна биться сонная артерия, и задерживаю дыхание. Есть. Слабое, редкое, почти угасающее биение, но оно есть. Она жива... пока ещё жива.

Мои руки чуть дрожат от напряжения после битвы, после того, как я впервые перекинулся в зверя и обратно. К новой форме существования придётся привыкать. Но сейчас не до этого. Сейчас всё, что имеет значение — это Мара.

Ведующая закрывает дверь на засов. В хижине становится темнее, только огонь в очаге отбрасывает пляшущие тени на бревенчатые стены. Старуха подходит ближе. Маленькая, сгорбленная, седая. Её морщинистое лицо непроницаемо, но в глазах я вижу боль, глубокую и застарелую, въевшуюся в душу за долгие годы. Она смотрит на Мару, и я замечаю, как дрожат её сухие пальцы, когда она прикасается к бледной щеке. Долгая пауза, тяжёлый вздох. Она медлит, и я холодею. Если даже она колеблется — значит, всё хуже, чем я думал.

— Пыльца мёртвого цветка, — наконец, говорит Ведующая, проводя сухой ладонью над лицом Мары. Голос ровный, но я слышу в нём надтреснутость. — Сильная доза. Гораздо больше, чем можно принимать. Она вошла в разлом, не так ли?

Я киваю. Голос отказывается работать. Напряжение перевалило за все мыслимые пределы, сердце колотится, отбивая грубый ритм за грудиной, и я сжимаю кулаки.

— Глупая девчонка, — разочарованно ворчит старуха, но в её голосе нет злости, только горечь, — Я же сказала — только в крайнем случае. Это было не для неё!

— Видимо для неё это был крайний случай, — хрипло отвечаю я. Собственный голос кажется чужим, сорванным. — Она каким-то образом закрыла разлом. Спасла всех. А теперь... вы ведь сможете её вернуть?

Ведующая смотрит на меня. Долго, изучающе. Её взгляд пронзает насквозь. Я чувствую себя прозрачным перед этими глазами — так, словно она видит не только моё лицо, но и всё, что у меня внутри. Каждую мысль. Каждое чувство.

— Пыльца отделяет душу от тела, — говорит она после паузы, которая, казалось, тянулась вечность, — Душа уходит в межмирье — это энергетическая пустота между мирами. Вернуть её может только сильная магия. Очень сильная. У меня такой нет.

Старуха замолкает, а моё сердце обрывается в пропасть.

— Но есть другая, — внезапно она хватает меня за руку и долго вглядывается в моё лицо.

Затем Ведующая переворачивает мою ладонь вверх. Смотрит на линии крупных вен, змеящихся под кожей на предплечье. Её пальцы холодные, сухие, как старый пергамент, повторяют их рисунок. Я чувствую, как под этими прикосновениями кровь начинает бежать быстрее, словно отзываясь на невысказанный зов.

— Ты — алый дракон. Я почувствовала твою трансформацию даже отсюда, у океана. Весь лес дрожал. Я ощущаю твою силу — она пока нестабильна, необузданна, но в ней есть ядро невероятной мощи.

Она отпускает мою руку и смотрит мне в глаза.

— Кровь алого дракона — мощнейший источник жизни. С её помощью можно попробовать вернуть её душу. Но я не обещаю. Такого не делал никто. Я не знаю, получится ли... И выдержишь ли ты!

Я сглатываю. В горле пересохло. Перед глазами на мгновение встаёт картина: Мара, уходящая в разлом, её прощальный взгляд, её губы, беззвучно шепчущие «прости». Я не мог остановить её тогда. Но сейчас... сейчас у меня есть шанс всё исправить. Пусть даже ценой собственной жизни.

— Сколько?

— Много. Очень много. Ты ослабнешь. Есть риск умереть.

— Мне плевать.

Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю подумать. Я знаю, что это правда. Без неё моя жизнь ничего не стоит. Я готов отдать всю свою кровь до последней капли, всю свою силу, всего себя, лишь бы Мара вновь открыла глаза.

Ведующая усмехается сухо, почти одобрительно.

— Хорошо. Тогда не будем терять время.

Старуха отходит к старому дубовому шкафу, стоящему в углу комнаты. Открывает скрипучую дверцу, достаёт маленький нож с изогнутым лезвием — сталь тускло блестит в свете очага, и глубокую глиняную чашу, покрытую потускневшей глазурью.

— Садись. И давай сюда руку.

Я подчиняюсь. Она берёт мою ладонь, переворачивает запястьем вверх. Прикладывает нож. Лезвие холодит кожу. Я делаю глубокий вдох.

И вдруг — резкая, короткая боль. Нож рассекает кожу, и кровь, тёмно-вишнёвая, почти чёрная в полумраке, устремляется в глубокую чашу горячей непрерывной струёй. Она будто ждала этого — рвётся наружу с каждым ударом сердца, словно хочет поскорее исполнить своё предназначение. Словно сама знает, для чего её выпустили.

Я чувствую, как с каждым мощным толчком крови во мне становится всё меньше. Голова начинает кружиться, перед глазами плывут тёмные пятна, в ушах нарастает глухой шум. Но я сжимаю зубы до скрежета и смотрю только на Мару. На её бледное красивое лицо. На закрытые глаза. На губы, которые, клянусь, снова улыбнутся мне.

Ведующая убирает чашу, наполненную до краёв. В полумраке мне кажется, что кровь в ней мерцает, живёт своей собственной жизнью, пульсирует в такт моему сердцу. Старуха быстрым движением перевязывает мне руку куском чистой ткани, туго затягивает узел. Затем она смешивает мою кровь с какими-то травами — сушёными, пахучими, — добавляет несколько капель из тёмного пузырька, что-то шепчет. Её губы двигаются беззвучно, но я чувствую, как воздух вокруг чаши начинает вибрировать, сгущаться, светиться — мягко, золотисто, словно кровь превращается в жидкое золото.

— Иди и держи её голову, если стоишь на ногах, — командует старуха из-за плеча.

Я сажусь рядом с Марой, приподнимаю её голову и кладу себе на колени. Ведующая подносит чашу к её губам, разжимает зубы деревянной ложкой — осторожно, почти нежно. Затем начинает вливать ей зелье — каплю за каплей, медленно, терпеливо.

Золотистая жидкость уже наполовину в ней, и я вижу, как по телу Мары пробегает дрожь. Слабая, почти незаметная, но кожа под моими пальцами вдруг теплеет на какой-то краткий, неуловимый миг.

— Теперь нужно закрепить, — говорит старуха, — Раздевай её.

— Что? — я замираю в нерешительности.

— Раздевай, говорю. Девку голышом не видел что ли? — бросает старуха.

Я смотрю на Ведующую и вижу, что она совершенно серьезна.

— Видел, — мои пальцы тянутся к Маре, но на мгновение застывают. Я врач. Я видел сотни, тысячи обнажённых женщин. Я знаю, что тело — это просто тело, набор мышц, костей и сосудов. Ничего личного. Но это не чьё-то тело. Это Мара. И я чувствую, как внутри поднимается трепет. Не смущение, а что-то другое — благоговение перед хрупкостью и красотой, которые я боюсь нарушить даже взглядом.

— Но это другое.

— Другое, — передразнивает Ведующая с плохо скрываемым раздражением. — Шевелись! Иначе не подействует. Снимай одежду. Или рви. Она без сознания, ей всё равно, а время уходит.

Я берусь за край платья Мары. Ткань плотная, грубая, сразу не поддаётся, и я дёргаю сильнее. Платье трещит по шву. Ещё одно движение — платье расходится до пояса. Я продолжаю тянуть, освобождая её плечи, грудь, живот. Прохожусь по бёдрам, стараясь не задерживаться взглядом на обнажённой коже. Но она слишком красива. Слишком хрупка. Слишком дорога мне.

Ведующая тем временем берёт чашу с остатками моей крови. Обмакивает в неё указательный палец и начинает рисовать на коже Мары замысловатые узоры. Её движения быстрые, точные — она знает, что делает. Кровавые линии ложатся на плечи, спускаются к груди, обвивают живот, перетекают на бёдра, покрывая постепенно всё тело.

— Переверни её, — командует старуха, не отрываясь от работы.

Я осторожно поворачиваю Мару на бок, потом на живот. Она по-прежнему без сознания. Ведующая продолжает рисовать — теперь на спине, вдоль позвоночника, по лопаткам, словно раскрывая невидимые крылья. Её прикосновения больше не кажутся мне просто частью ритуала. Я вижу, как она вкладывает в каждый символ всю свою вековую мудрость.

— Готово, — говорит наконец Ведующая, отступая. Её лицо покрыто испариной. Сейчас она кажется совсем старой. — Теперь жди. Душа сама найдёт дорогу. Если захочет. А она захочет. Слишком сильно она тебя любит.

Она вытирает руки о тряпку и швыряет её в печь.

— Баня там, — старуха кивает на дверь в дальнем конце хижины, — Если она всё-таки очнётся, кровь нужно будет отмыть. Тщательно, всю до последней капли. Печь истопленная. Вода горячая.

Ведующая бросает на меня строгий взгляд, и я вижу в нём тень сомнения.

— Я не знаю, очнётся ли она. Я сделала всё, что могла. — Она смотрит на меня с грустной полуулыбкой.

— Ты знаешь, кто она? — спрашиваю я.

— Знаю, — отвечает Ведующая. — Я знаю всё. И я рада, что она когда-то выбрала тебя.

Она подходит к двери, берёт свой посох. Я смотрю на неё и понимаю — она уходит.

— Куда вы?

— Моё время здесь закончилось, — говорит тихо старуха, — Я выполнила то, ради чего оставалась. Теперь ты позаботься о ней. Передай мои слова: «Ты хорошо прожила эту жизнь, дочка. Теперь живи свою».

Ведующая выходит за дверь. Я слышу, как скрипят доски крыльца под её ногами, потом всё стихает. Выглядываю в окно и вижу, как она идёт к океану — прямая, спокойная. Она подходит к кромке воды и решительно шагает дальше. Тихие волны касаются её ног, потом колен, потом плеч. Она не останавливается. Просто уходит в воду, и туман смыкается за ней. Исчезает. Словно её никогда не было.

Я возвращаюсь к Маре. Опускаюсь на колени рядом с лежанкой. Чувство, которое охватывает меня, трудно описать словами — это смесь благодарности, скорби и какой-то отчаянной, всепоглощающей нежности. Я беру Мару за руку — всё ещё холодную, но уже чуть теплее, чем раньше. Подношу к губам и целую тыльную сторону ладони. Потом запястье. Потом каждый пальчик. Наклоняюсь выше, касаюсь губами её лба. Осторожно, невесомо целую закрытые веки. Кончик носа. Губы — холодные, но уже не ледяные.

Замысловатые алые разводы на её коже, проступающие сквозь полумрак, светятся едва заметно, словно маленькие угольки тлеют под кожей.

— Возвращайся, — шепчу я, прислоняясь лбом к её лбу. — Пожалуйста. Я жду.

И замираю так, слушая её дыхание.

Узоры на коже Мары продолжают слабо мерцать в темноте.

Мара

Тьма. Пустота. Ничего.

Я не знаю, сколько я здесь. Время не имеет значения. Здесь нет ни верха, ни низа, ни боли, ни страха — ничего. Только холод и бесконечная, давящая тишина.

Это похоже на ад. Я думала, ад — это огонь, крики, искупление грехов. Но нет. Ад — это пустота. Вечное, бесконечное ничто, в котором ты теряешь себя, растворяешься, забываешь, кем был и зачем жил.

Но где-то далеко, на самой границе сознания, я чувствую что-то. Тепло. Слабое, почти неощутимое, но оно там. Оно тянется ко мне золотистой нитью. Пульсирует, живёт, зовёт, тянет.

И голос. Его голос.

«Возвращайся. Пожалуйста. Я жду».

Роберт. Он здесь. Он зовёт меня. Он ждёт.

Я не хочу оставаться в этой пустоте. Я хочу к нему. Хочу открыть глаза и увидеть его лицо. Хочу вдохнуть его запах. Хочу жить.

Я тянусь к теплу. Золотистая нить обвивает меня — сначала робко, потом всё увереннее, — тянет вверх, вырывает из холодного безмолвия. И вдруг — свет. Яркий, слепящий, болезненный.

Я делаю глубокий вдох. Словно первый за целую вечность.

Воздух обжигает лёгкие. Я закашливаюсь, хватаюсь за грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла. Кто-то прижимает меня к себе — крепко, отчаянно, словно боится снова потерять. Я чувствую его запах — древесный, смолистый, с нотками трав. Роберт.

— Ты вернулась, — шепчет он куда-то в мои волосы. Снова и снова. — Ты вернулась, вернулась, вернулась.

Я открываю глаза. Вокруг — тёмные стены знакомой хижины. Пляшущий свет очага. Пучки сушёных трав под низким закопчённым потолком. И его лицо. Бледное, измученное, с тёмными кругами под глазами, но такое родное, что сердце сжимается.

— Ты спас меня, — выдавливаю я. Голос сиплый, еле слышен, горло дерёт, как наждаком.

— А ты спасла всех нас, — отвечает Роберт, — Разлом закрыт. Безликий уничтожен. Больше никаких жертв.

Я пытаюсь подняться и вдруг осознаю, что голая. От груди до бёдер кожа покрыта тонкими, едва заметными тёмными узорами, которые слабо светятся в полумраке. Я сажусь, поджимаю колени к груди, оглядываю себя и краснею до корней волос. Стыд обжигает изнутри, смешиваясь с растерянностью и острым чувством беззащитности. Руки пытаются прикрыться и нащупать хоть какую-то одежду рядом.

— Почему я голая? Что это на мне? — спрашиваю я, осматривая багровые линии на своей коже.

Потом перевожу взгляд на руку Роберта — там повязка на запястье, пропитанная кровью. — Что с твоей рукой? Ты ранен?

Он, заметив моё смущение, берёт какую-то ткань и бережно помогает мне завернуться в неё.

— Ведующая, — говорит он мягко, — Она нарисовала эти узоры на тебе моей кровью, чтобы вернуть тебя. А это... — он поднимает перевязанное запястье, — это меньшее, что я мог для тебя сделать.

— Ты отдал свою кровь? — мой голос дрожит, — Чтобы вернуть меня?

— И отдал бы ещё, — говорит он. — Всю, до последней капли.

Я чувствую сильную слабость. Тело едва слушается, мышцы словно забыли, как двигаться. Каждое движение даётся с трудом.

Не знаю, сколько проходит времени. Может, час, может, два. Я так и сижу, приходя в себя. А Роберт просто рядом, держит меня за руку и рассказывает. О битве. О трансформации. О том, как нырнул за мной в разлом, как искал в пустоте, как открыл портал обратно. О Ведующей. О её последних словах.

— «Ты хорошо прожила эту жизнь, дочка. Теперь живи свою», — повторяю я, и к горлу подступает ком. — Она ушла. Навсегда.

— Значит, она выполнила всё, ради чего оставалась, — говорит Роберт тихо.

Я молчу. Слёзы текут по щекам. Я не знаю, плачу ли я о Ведующей, или о себе — той, прежней, которая шла через лес с одним лишь желанием выжить, по Марьяне Лебедевой с её дурацкой, безнадёжной, всепоглощающей любовью. Но сейчас эта любовь — не безнадёжная. Она вернула меня к жизни.

Роберт поднимается.

— Здесь есть баня, — говорит он, — Ведующая сказала, что нужно смыть кровь, как ты очнёшься. Вода должна быть горячей. Тебе нужно согреться. Ты всё ещё ледяная.

Он помогает мне подняться — ноги дрожат, тело плохо слушается, мышцы словно забыли, как двигаться, — и ведёт к двери в дальнем конце хижины. Внутри просторного помещения полумрак, пахнет разогретым деревом и можжевельником, на полках расставлены глиняные плошки с какими-то снадобьями. В центре — глубокая деревянная купель, пар из неё поднимается к потолку, оседает капельками на стенах. В углу — печь, алеющие камни тихо потрескивают, время от времени разбрасывая крошечные искры.

Я смотрю на купель и чувствую, как всё тело буквально ноет от желания погрузиться в эту горячую воду. Но что-то сдерживает меня. Я перевожу взгляд на Роберта, и он, кажется, понимает мою нерешительность.

— Ты ещё слишком слаба, — говорит он, — Я пригляжу за тобой. Обещаю не подсматривать.

Я сбрасываю простыню и замечаю, как он сразу отворачивается, давая мне возможность забраться в воду.

Я погружаюсь в купель. Вода приятно обжигает — горячая, именно это мне сейчас и нужно. Я вижу, как кровь, покрывающая моё тело, начинает растворяться, окрашивая воду. Узоры на коже вспыхивают ярче, а потом гаснут, исчезают, словно их и не было. Только лёгкое, едва уловимое свечение ещё остаётся под кожей.

— Нужно смыть всё до конца и на спине тоже, — говорит Роберт тихо. Его голос звучит глухо, сдержанно. Он замирает. — Ты позволишь помочь?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Он подходит к краю купели. Его рука с тканью касается моей спины — осторожно, едва ощутимо. Он начинает смывать остатки крови, двигаясь медленно, трепетно. Я чувствую, как его пальцы скользят по лопаткам, вдоль позвоночника. Это прикосновение — не врача к пациенту. Это что-то совсем другое. Интимное. Обнажающее душу.

— Ты знаешь, кто я, — говорю я тихо, когда он заканчивает. Это полувопрос-полуутверждение. Я помню его крик там, у разлома. Помню, как он смотрел на меня сквозь багровое марево. Но я не уверена, что он понял до конца. — Ты догадался?

Его пальцы замирают на мгновение.

— Да, — отвечает он. — Но не сразу.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним глазами. Сейчас, в полумраке бани, освещённой только отблесками огня из каменки, его лицо кажется высеченным из камня. Но взгляд тёплый. Ласковый. Таким он не смотрел на меня никогда — ни на Мару, ни на Марьяну.

— Сначала ты просто казалась мне странной, — продолжает он, и уголки его губ чуть приподнимаются. — Слишком много знаешь для лесной целительницы. Слишком быстро схватываешь. Слишком профессионально работаешь с инструментами, к которым не прикасалась ни разу в жизни. Помнишь, как ты в первый день подала мне скальпель? Я ещё подумал: так подают только те, кто простоял за операционным столом сотни часов. Но я гнал эти мысли. Думал, схожу с ума от недосыпа.

Его пальцы скользят по моему плечу, руке, спускаются к запястью, переплетаются с моими. Я чувствую, как тепло разливается от каждого прикосновения.

— А потом я начал замечать мелочи. Как ты хмуришься, когда сосредоточена, — вот так, брови к переносице, а губы чуть поджаты. Как поправляешь волосы, когда волнуешься, — быстрым, нервным движением, которое я видел сотни раз. Как смотришь на меня — с этой упрямой смесью восхищения и вызова, словно говоря: «Ну давай, попробуй меня не заметить». Я видел это раньше. Сотни раз.

Я задерживаю дыхание. Он замечал каждую мелочь. Каждое моё движение, каждый взгляд. Всматривался в меня так внимательно, так пристально, что теперь это кажется почти невозможным.

— Почему ты делал вид, что не замечал меня? — вопрос сам срывается с моих губ.

— Боялся...

— Боялся? — перебиваю я, — Чего?

— Тебя. Твоего упорства. Твоего таланта. Того, что какая-то рыжая девчонка-интерн понимает в хирургии больше, чем я сам когда-то в её возрасте. — Он горько усмехается. — Я прятался за дурацкой фразой про «не женское дело», потому что легче отмахнуться, чем признать, что девушка может быть сильнее, чем кажется.

Я задерживаю дыхание. В горле — ком. Я столько лет мечтала услышать от него эти слова. Но не думала, что услышу их вот так — в деревянной бане на краю чужого мира, сидя по шею в воде, окрашенной его кровью.

— Но до конца я понял только там, у разлома, — говорит он тихо. — Безликий показал мне тебя. Не Мару — Марьяну. Истекающую кровью на полу моего кабинета. Твои рыжие волосы, разметавшиеся по полу. Твой белый халат, пропитанный алым. Твои пустые глаза, устремлённые в потолок. И я закричал. Не от страха за себя — от страха за тебя. Потому что в этот момент я понял: если ты умрёшь, я потеряю важную часть своей жизни.

Он смотрит мне в глаза, и я вижу — он не лжёт. Он правда понял. Правда принял.

— Я идиот, — продолжает он. — Самовлюблённый, чёрствый идиот, который годами отмахивался от самой преданной ученицы, какую только можно представить. Я не заслуживаю тебя, Марьяна Лебедева.

Я качаю головой. Слёзы снова текут по щекам, но на этот раз — другие. Тёплые, лёгкие, очищающие.

— Я — Мара, — говорю я, и голос крепнет. — Марьяна умерла в том кабинете, когда ты сначала спас её жизнь, потом появилась воронка. Мара — это я. Новая я. Та, которая любит тебя без оглядки на прошлое. Которая готова быть рядом. Если и ты принимаешь меня.

Роберт молчит в ответ и долго всматривается в моё лицо, затем наклоняется и целует меня — мягко, нежно, едва касаясь. Его губы скользят по моей щеке, собирая слёзы.

— Принимаю, — шепчет он. — Любую.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, не в силах разорвать эту тонкую, звенящую нить, протянувшуюся между нами.

Затем он протягивает мне руку.

Я выхожу из воды уже без тени смущения, и Роберт заворачивает меня в простыню. Подхватывает на руки легко, словно я ничего не вешу, и несёт обратно в дом. За большой печью внутри хижины, в уютном закутке, оказывается широкая кровать, застеленная старым, но чистым бельём, пахнущим лавандой.

Печь догорает, угли мерцают алым, и в этом полумраке я вижу только его лицо. И он видит только моё. Сейчас мы наконец одни. По-настоящему одни. Ни страха, ни битвы, ни недомолвок.

Роберт опускает меня на постель и на мгновение замирает, нависая надо мной. Простыня соскальзывает, открывая грудь, и я вижу, как темнеют его глаза. Но он не двигается. Ждёт. А потом вдруг отстраняется — решительно, словно через силу.

— Я буду спать на лежанке у окна, тебе надо отдыхать. Прости, если смутил... — говорит он и уже собирается подняться.

Но я перехватываю его руку. Мои пальцы аккуратно смыкаются на его запястье — там, где под повязкой рана. Он замирает.

— Останься, — прошу я. Собственный голос звучит глухо, но твёрдо. Я сама не верю, что прошу его об этом. — Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Не сейчас.

Роберт смотрит на меня — долго, серьёзно. В его серых глазах плещется целый океан: желание, нежность, сомнение. Он кивает.

Я тяну его к себе — мягко, но настойчиво. Он поддаётся, и вот уже близко нависает надо мной. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его дыхание — горячее, прерывистое. Он наклоняется, почти касается губами моих губ. Его серые глаза впиваются в мои, ожидая приглашения.

— Ты уверена? — спрашивает он шёпотом.

Я вижу, как в его глазах разгорается пламя — жадное, голодное. Ещё миг, и он уже не сможет остановиться. Да и я не захочу, чтобы он останавливался.

Я прикладываю палец к его губам.

— Я хочу... — говорю я твёрдо, — Я хочу тебя сейчас. Я никогда ничего не хотела так сильно, как тебя, Роберт. Всю свою жизнь. В том мире и в этом.

Я обхватываю его торс руками и с силой притягиваю к себе. Роберт оказывается надо мной, его бёдра прижимаются к моим, и я чувствую его напряжённую плоть — горячую, твёрдую, пульсирующую. Он тихо выдыхает, и я вижу, как пламя разгорается в его зрачках. И эта последняя капля здравого смысла, что ещё оставалась в нём, исчезает без следа.

Он целует меня — уже не робко, как в лазарете, а глубоко, жадно, словно я — источник, из которого он пьёт, утоляя жажду. Его руки скользят по моему телу, изучают каждый изгиб, задерживаются на талии, поднимаются выше. Я вздрагиваю от каждого прикосновения. Моё тело отзывается на него так, словно ждало этого годами. И оно ждало. Я ждала.

— Я боюсь, — вдруг признаюсь я шёпотом, когда он отрывается от моих губ и начинает целовать шею. — Я никогда... у меня не было... Ты мой первый.

Он делает паузу. Смотрит на меня.

— Мы можем прерваться, — говорит он.

Я качаю головой.

— Я не хочу останавливаться, будь нежным.

Он касается губами уголка моих губ.

— Я буду нежнее, чем ты можешь представить, — шепчет он, — Ты в безопасности. Ты со мной.

Он целует меня снова — ещё бережнее, ещё трепетнее. Его руки не торопятся. Губы прокладывают дорожку от шеи к ключице, от ключицы к груди. Я выгибаюсь под ним, чувствуя, как внутри разгорается пожар.

— Моя, — шепчет он в перерывах между поцелуями.

— Твоя, — отвечаю я. — Всегда была твоей.

Роберт снова глубоко целует меня в губы, затем отрывается и смотрит на меня сверху вниз. И я вижу в его глазах немой вопрос. Тянусь к нему, прижимаюсь ближе, и это движение — ответ.

И вот он входит в меня — медленно, тягуче. Я на мгновение замираю. Лёгкая боль — и сразу же волна тепла, разливающаяся от живота к кончикам пальцев. Он двигается бережно, давая мне привыкнуть, и я чувствую, как всё внутри отзывается на него. Он заполняет меня целиком — не только телом, но и своей силой, своей нежностью.

Я обнимаю его за плечи, притягиваю ближе, шепчу его имя снова и снова, как молитву. Его движения постепенно ускоряются, становятся глубже, и каждый толчок отдаётся во мне вспышкой удовольствия. Я слышу, как его дыхание сбивается, чувствую, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Он будто сдерживается из последних сил, и это дарит мне странное, пьянящее чувство власти — власти, не над ним, а над этим мгновением, которое мы делим на двоих.

Я забываю обо всём — о страхе, о прошлом. Есть только он. Только мы.

И когда я чувствую, что Роберт уже на грани, что его движения становятся резче и чаще, я прижимаюсь к нему ещё крепче и позволяю себе отпустить всё.

И мы взрываемся одновременно. Моё тело выгибается дугой, с губ срывается то ли всхлип, то ли стон, и я утыкаюсь лицом в его плечо, кусаю его, чувствуя, как по телу разливается ослепительный, невероятный, напоенный чистым восторгом жар.

И когда мир наконец затихает, я знаю — это только начало.

*

Потом мы лежим в темноте, и я рассказываю ему всё. Про Ведующую, подобравшую меня на берегу, когда я думала, что моя жизнь кончена. Про лес, про тварей, про встречу с его братом и Элизабет, про роды, которые я приняла своими руками — своими новыми, чужими, но такими умелыми руками. Про страх, что этот мир отвергнет меня. Про любовь, которую я пыталась похоронить, но не смогла — она прорывалась сквозь все слои отчаяния, как росток сквозь асфальт.

Он слушает меня, не перебивая, и я вижу, как его губы растягиваются в мягкой улыбке. Он тихо смеётся, уткнувшись носом в мои волосы, и от этого смеха мне становится легко и спокойно.

— Я был дураком, — говорит он. — Ты — лучший хирург, которого я знаю. Я понял это ещё там, в нашем мире. Но боялся признать. Наверно, боялся, что кто-то станет лучше меня... А теперь я счастлив, что ты рядом. Рядом со мной. Моя.

Мы засыпаем, обнявшись, и впервые за долгое-долгое время я чувствую себя в абсолютной безопасности.

*

Я открываю глаза. В хижине тихо, только слышно, как волны за окном накатывают на песок. Всё, что было вчера — страх, боль, разлом — кажется далёким, почти нереальным сном. А это, сейчас, с ним — единственная реальность, которая имеет значение.

Роберт уже не спит. Он лежит рядом, подперев голову рукой, и смотрит на меня так, словно боится, что я снова исчезну. Интересно, давно ли он проснулся?

— Смотри, — говорит он и протягивает мне своё запястье.

Я смотрю. На его коже проступает узор — витиеватый, изящный, похожий на сплетение драконьих крыльев. Точно такой же, какие я видела вчера на своей коже, нарисованные его кровью.

Я опускаю глаза на своё запястье и вижу похожий рисунок, только чуть тоньше, женственнее. Он сияет мягким золотистым светом под кожей.

— Что это? — я перевожу взгляд на Роберта.

— Истинность. Дин рассказывал мне об этом. Метка появляется у тех, кто предназначен друг другу. Я и подумать не мог, что мы... — Он замолкает и смотрит на меня с теплотой и удивлением.

— Но как? Я ведь из другого мира.

— Значит, магия посчитала иначе, — Роберт улыбается, и я вижу в его глазах то самое тепло, о котором мечтала годами. — Теперь ты от меня не сбежишь, Марьяна.

— Мара, — поправляю я, улыбаясь в ответ. — Просто Мара.

Я кладу голову ему на плечо и прикрываю глаза. Я слышу шум океана за стенами хижины. Чувствую его дыхание на своей макушке. И впервые за долгое-долгое время мне не страшно. Мне тепло. Мне спокойно.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: я дома. Не в этом мире. Не в этой хижине. А в его руках.