Глава 6

Роберт

После того как девушка — Мара — согласилась остаться, в воздухе повисла странная тишина. Том с довольным видом ретировался, сославшись на дела в хранилище, и я остался с новой помощницей наедине.

Лазарет Академии выглядел непривычно. Белые мраморные стены отражали свет магических светильников, создавая ощущение чистоты и стерильности. Не той, к которой я привык в операционных с их кафелем и дезсредствами, а другой — какой-то древней, почти священной. Пол был выложен светлым камнем, кое-где прикрытым тёмными дорожками, чтобы шаги не звенели так гулко.

Воздух здесь пах иначе. Не хлоркой или перекисью, а спиртовыми настойками трав — горьковатыми, терпкими, с нотками мяты, полыни и чего-то ещё, неуловимого. Этот запах въелся в мрамор, в деревянные стеллажи, в тканевые салфетки. Он был чужим, но почему-то не раздражал. Даже наоборот — успокаивал.

Инструменты хранились в дубовых шкафах с резными дверцами. Я открыл один из них — внутри, на бархатных подушечках, лежали скальпели, зажимы, иглы. Металл был тёмным, с едва заметной гравировкой, будто каждый инструмент выковали вручную. Тяжёлые, непривычные, но остротой они не уступали тем, к которым я привык.

— Здесь всё иначе, — сказал я вслух, не оборачиваясь к Маре, — Но работать можно.

Она ничего не ответила. Я услышал, как звякнула склянка, которую она переставила с места на место.

Она стояла рядом, перебирая склянки с мазями. Движения спокойные, уверенные. Слишком уверенные для лесной целительницы.

— Вы когда-нибудь работали с такими инструментами? — спросил я, кивая на хирургический набор.

— Нет, я работала с другими, — ответила она, не оборачиваясь. — Но принцип тот же.

— Какой же?

— Острые предметы режут, тупые — раздвигают. Нитки сшивают. Всё остальное — техника.

Я усмехнулся. В этом она была права. Беленькое с беленьким, красненькое с красненьким — вот и вся хирургия, как говорил мой научный руководитель в своё время.

Первый пациент не заставил себя ждать. Парень с ожогом на плече — я его уже перевязывал. Рана воспалилась, магия не помогала.

— Придётся чистить, — говорю я, указывая на инструменты, — Будете ассистировать. Дайте пациенту обезболивающее зелье.

— Хорошо, — беспристрастно отвечает Мара.

Она подходит к столу, и я замечаю, как её пальцы пробегаются над предметами, выбирая нужные. Затем она берёт правильное зелье из стеллажа и без лишних разговоров даёт его парню.

— Скальпель, — протягиваю я руку.

Она подаёт. Точно, без задержки.

Я начинаю иссекать омертвевшие ткани. Парень, под действием дурманящего зелья, лежит неподвижно, только дыхание чуть участилось.

— Зажим, — командую я.

Мара подаёт.

— Кровь, — замечаю я через минуту, когда из раны побежала струйка посильнее.

Она уже держит пропитанную кровоостанавливающим зельем салфетку. Прижимает точно к нужному месту.

— Если бы вы ещё и кофе варили, я бы решил, что умер и попал в рай, — неловко пытаюсь иронизировать, чтобы снизить градус серьёзности.

Смотрю на Мару. Она не смотрит на меня в ответ, даже головы не поднимает. Всё внимание — ране.

— Промыть, — говорю я.

Девушка шустро наливает отвар из склянки, не пролив ни капли. Я пришиваю дренаж в виде резиновой трубочки. Руки Мары двигаются в такт, без напряжения и суеты подавая то, что нужно.

Она двигается так, будто мы работаем вместе не первый год. Ни одного лишнего вопроса, ни одного неверного движения. Я даже забываю, что она — «лесная целительница». В эти минуты она просто... ассистент. Почти идеальный ассистент.

В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что это напоминает… что-то. Но что? В моей операционной никогда не было ассистента, который работал бы так. Ни в той жизни, ни в этой.

— Вы где учились? — спрашиваю, затягивая последний узел и накладывая повязку.

— Я уже говорила, — отвечает Мара, убирая инструменты, — Матушка научила меня всему.

— Она в прошлой жизни была хирургом?

— Не знаю. Она не рассказывала о прошлом, — сухо отвечает она, — Вот, возьмите мазь от воспаления, она вытянет гной, — девушка протягивает мне баночку с притёртой крышкой.

Я хочу порасспрашивать Мару ещё, но она уже отошла к чану, мыть руки. Я смотрю ей в спину, пробегаю взглядом по её точёной фигурке, наблюдаю как она двигается. Плавно, экономно, без лишних движений. Так двигаются хирурги, которые провели за столом немало часов.

Странно, — подумал я. Очень странно.

Ветер из открытого окна доносит от неё слабый аромат — травы, мёд, лёгкий, едва уловимый запах лесной земляники. Знакомый. До боли знакомый. Он царапает что-то в подсознании, но я закрываю глаза на секунду и не могу вспомнить.

Следующие полчаса мы проводим в гробовой тишине.

Неловкое молчание прерывает новый пациент — молодая девушка с рассечённой ногой, неудачное падение на полигоне. Рана глубокая, но чистая. Я решаю зашивать, а Мара снова ассистирует.

Она ловко держит края раны зажимами, пока я накладываю швы, не чета Тому. Ощущаю её пальцы совсем рядом с моими. Тёплые, уверенные, даже слишком для столь хрупкой девицы. Такой близкий контакт между двумя малознакомыми людьми возможен только в операционной.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Незнакомое, странное. Животное, почти. Но быстро отогнал это ощущение.

«Не хватало ещё…» — мысленно одёргиваю я себя.

— Готово, — говорю я, заканчивая шить, — Можете сами положить повязку.

Она кивает и делает. Я смотрю на её руки. Длинные, тонкие, аккуратные пальцы.

— Вы умеете вязать узлы? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Умею, — она не поднимает глаз, — Ведующая научила.

— Хирургические?

Она замирает на секунду. Потом продолжает перевязку.

— Всякие, — отвечает она спокойно, — В лесу разное нужно.

Я не стал уточнять. Но что-то в её руках, в движениях, в том, как она затягивает бинт, кажется мне знакомым. Не могу отделаться от этого.

Пациентка уходит, мы снова остаёмся наедине. Я раскладываю инструменты, Мара протирает стол. Тишина почти полная, только шуршание ткани и звон металла.

— Вы всегда такая молчаливая? — я останавливаюсь и смотрю прямо на девушку.

— А вы не привыкли к женщинам, которые молчат? — с ироничной интонацией отвечает она вопросом на вопрос, не поднимая на меня взгляд.

— Вы жили с Ведующей? Она учила вас всему с самого детства? — я продолжаю приставать с вопросами, отворачиваясь к стеллажу.

Почему-то очень хочется её разговорить.

— Да, — отвечает она, — ...Не помню детства. Я была маленькой.

Я вновь поворачиваюсь к Маре. Она стоит у стола, сжимая тряпку. Её лицо спокойное, но я замечаю, как напряглись её плечи. Наверно я её достал.

— Вы не похожи на девушку из леса, — не унимаюсь.

— А на кого я похожа? — она, наконец, поднимает на меня глаза. Серые, огромные, с пушистыми ресницами.

Я смотрю в них и не могу отвести взгляд. Что-то в этих...красивых...глазах. Во взгляде. Болезненно знакомое.

— Не знаю, — заключаю я, — Но вы уверены в себе. Слишком уверены для человека, который не работал в лазарете.

— Может, я просто не боюсь, — она усмехается, — Или умею делать вид.

— И то и другое — редкое качество.

— Для девушки? — в её голосе снова стальные нотки.

— Для молодого человека, — отвечаю я, — Любого пола.

Она смотрит на меня. Долго. В её глазах вдруг мелькнуло что-то — удивление? Сомнение? — но она отводит взгляд.

— Спасибо, — говорит Мара тихо.

— За что?

— За то, что не сказали «для женщины».

Я усмехаюсь. А она язва.

— Вы уже достаточно меня отчитали за это.

— Вы заслужили, — она улыбается, и впервые за всё утро я вижу в её лице что-то живое, почти весёлое.

Я чувствую, как внутри снова поднимается то животное ощущение. Желание подойти ближе, коснуться, вдохнуть запах…

«Твою ж мать», — мысленно ругаюсь.

Соберись. Она ассистентка. Просто девушка. В конце концов, ты её вообще первый день знаешь.

Я отворачиваюсь к столу, делая вид, что проверяю чистые инструменты.

— Сегодня должно быть ещё двое пациентов, — бросаю я через плечо, — Успеем до обеда, если никто не покалечится.

— Хорошо, — отстранённо отвечает Мара.

Я совершенно не понимаю эту девушку.

— Вы устали, — говорю я, замечая, как она трёт переносицу, — Присядьте. Воды выпейте, — я показываю на свой рабочий стол и кувшин с кружкой.

Она смотрит на меня с подозрением, но садится. Молча берёт кружку и наливает воду.

Мара

Я вытирала стол и чувствовала, как он смотрит на меня. Тот самый взгляд — цепкий, профессиональный. Но сегодня в нём было что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри всё сжималось.

«Не смотри», — приказала я себе.

Не обращай внимания. Он просто оценивает. Проверяет, на что ты способна.

Но когда он спросил, где училась, я едва не сорвалась. Не сказать, не выдать, не посмотреть на него так, чтобы он понял.

Я смотрела в его глаза — глубокие, серые, с тёмной окантовкой, те самые, которые снились мне каждую ночь — и чувствовала, как внутри поднимается что-то давно забытое. Надежда. Желание. Глупая, бессмысленная надежда, что он увидит.

«Не нужен он тебе», — напомнила я себе. Ты сама решила. Новая жизнь. Без оглядки.

Он отвернулся первым. Я выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.

— Сегодня должно быть ещё двое пациентов, — сказал он, — Успеем до обеда, если никто не покалечится.

— Хорошо, — ответила я максимально сухо.

Соберись, Мара. Ты не для этого здесь.

Следующие два часа пролетели как в тумане. Ещё один пациент с ожогом, потом молодой маг с рассечённой бровью — неудачно сработавшее защитное заклинание. Я ассистировала, подавала инструменты, обрабатывала края раны. Роберт работал быстро, чётко, как и всегда. Я смотрела на его руки и вспоминала былое.

Зажим. Скальпель. Нить. Иглодержатель.

В моём мире я знала всё наизусть. Но никогда не стояла рядом с ним, только с другими. Только представляла его в главных ролях в моей жизни. Только смотрела издалека…

А теперь я здесь. Рядом. И он даже не знает. И, конечно, не вспоминает Марьяну Лебедеву…

Когда последний пациент ушёл, я принялась наводить порядок. Роберт раскладывал инструменты по стерильным салфеткам. Мы работали молча, и это молчание было другим, чем утром. Не враждебным. Каким-то… тягучим.

— Мара, — он подал голос, и я вздрогнула.

— Да?

— Вы сегодня отлично справились.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было снисходительности. Только… что-то тёплое. Непривычно.

— Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Если вы не против, оставайтесь. Постоянно.

— Я не против, — ответила я.

— Хорошо, — он кивнул и отвернулся.

Я смотрела на его широкие плечи, как тугие мускулы перекатываются под обтягивающей рубашкой, платиновые волосы, которые он постоянно откидывал со лба.

«Он не нужен тебе», — повторяла я мысленно.

Он просто коллега. Просто хирург.

В дверь постучали, и в лазарет заглянул Том.

— Не помешал? — спросил он, переводя взгляд с меня на Роберта.

— Нет, — ответил Роберт, — Мы как раз закончили.

— Отлично, — Том вошёл, потирая руки, — Тогда у меня к тебе дело, Роб.

— Какое?

— Твой брат, Дин, хочет познакомиться с тобой. Лиза тоже. Я сказал, что зайду с тобой после обеда.

Я почувствовала, как сердце сжалось. Дин. Его семья. Что происходит? Какой брат? Я не понимаю! Я была в шоке, но виду не подала.

Обдумаю это позже и аккуратно расспрошу самого Роберта.

— Хорошо, — Роберт кивнул, — Я готов.

— Мара, — Том повернулся ко мне, — Ты пока можешь отдохнуть. Вечером разберём твои снадобья детально.

— Спасибо, — сказала я.

Я вышла из лазарета, но в коридоре остановилась. Прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла.

У тебя — новая жизнь. Ты построишь её сама, в новом мире.

Я открыла глаза, оттолкнулась от стены и пошла прочь, стараясь не думать о том, что оставляю за спиной.

*

Я почти дошла до своей комнаты, изо всех сил стараясь не потеряться в академических коридорах.

— Леди Мара! — вдруг слышу знакомый голос.

Оборачиваюсь. Элла — та самая девушка, что провожала меня утром, — бежит ко мне, чуть запыхавшись. На ней то же серое платье, но передник почему-то мокрый.

— Вы уже пообедали? — спрашивает она, останавливаясь рядом.

— Нет, — отвечаю я честно, — Я только что из лазарета.

— Тогда пойдёмте! — она улыбается, — Я как раз собиралась. Трапезный зал отсюда недалеко.

Я колеблюсь секунду. С одной стороны, хочется побыть одной, переварить утро. С другой — я ничего не знаю об этом мире, об Академии, надо бы начинать общаться с местными жителями. Элла кажется доброжелательной. И голод даёт о себе знать.

— Хорошо, — говорю я, — Спасибо.

Мы идём по длинному коридору, потом сворачиваем налево. Элла болтает без умолку, и я слушаю, запоминаю.

— Это крыло только для гостей и преподавателей, — объясняет она, показывая на витражи, — Адепты живут в другом корпусе, ближе к полигону. Там шумно, но весело. А вы, наверное, привыкли к тишине?

— Да, — отвечаю я уклончиво, — В лесу тихо.

— Должно быть, страшно одной, — она смотрит на меня с сочувствием. — Без магии, без защиты…

— Ведующая научила меня обходиться без магии, — говорю я, — Травы, зелья, острый нож — иногда этого достаточно.

Элла кивает, но я вижу, что она не совсем понимает. Для них, магов, жизнь без волшебства — как без воздуха.

Мы входим в трапезный зал. Он огромный — высокие сводчатые потолки, длинные деревянные столы, скамьи. Адепты сидят группами, галдят, смеются. Кто-то ест, кто-то спорит, кто-то дремлет прямо над тарелкой. В воздухе висят ароматы жареного мяса, свежего хлеба, травяного чая.

— Садитесь здесь, — Элла указывает на свободное место в углу, — Я сейчас принесу еду.

Я сажусь. Оглядываюсь. Замечаю, что несколько адептов поглядывают в мою сторону, шепчутся. Одна девушка с кудрявыми тёмными волосами смотрит прямо на меня, и в её глазах — страх. Или ненависть? Я отвожу взгляд.

Элла возвращается с двумя подносами. Ставит передо мной тарелку с мясом, овощами, кусок хлеба и кружку травяного взвара.

— Спасибо, — говорю я.

— Ешьте, — она садится напротив, — Вы сегодня много работали. Вы помогали с операцией?

— Да, — я откусываю хлеб, — Роберт хороший хирург.

— Роберт… — Элла усмехается, — Мы его побаиваемся. Он строгий. Но говорят, он спас Квазару руку и жизнь, когда магия отказала. И вообще… — она понижает голос, — ещё говорят, он из другого мира.

Я не подаю виду, хотя внутри всё переворачивается.

— Из другого мира? — переспрашиваю я максимально равнодушным тоном.

— Да, — Элла кивает, — А в нашем мире у него есть брат Дин, поэтому он переместился. Том Грей думал, может даже из-за Роберта магия стала уходить, но я не верю. Он хороший, уже спас стольких…

Я молчу. Жую мясо, хотя почти не чувствую вкуса. Голова идёт кругом. Не может быть, чтобы Роберт всё это время знал про другой мир.

— А кто такой Безликий? — спрашиваю я осторожно, вспомнив слова Ведующей, — Я слышала это имя.

Элла вздрагивает. Оглядывается по сторонам, потом наклоняется ближе.

— Не надо громко об этом, — шепчет она, — Адепты боятся и вас, и его. Говорят, это древний дух, который пожирает магию миров. Он был заточён давно, но теперь он вернулся… — она мнётся, — И никто не знает, как его уничтожить, хоть попытки и были не так давно. Женщина очень похожая на вас впустила Безликого в своё тело и Академия чуть не погибла из-за неё. Мы думали всё закончилось, но вот образовался разлом.

— Разлом?

— Да, там, в лесу. Магия уходит через него к Безликому. Если ничего не сделать, наш мир погибнет. Мы не выживем без магии, она у нас в крови, — в её голосе слышится страх, — Ректор с женой сейчас в столице, служит императору. И он не вернётся, чтобы нас защитить, слишком высоки риски… Нужно найти способ закрыть разлом, но пока никто не знает как.

Я допиваю взвар. Ставлю кружку.

— Вы верите в судьбу? — спрашиваю я вдруг.

Элла смотрит на меня удивлённо.

— Наверное, — говорит она, — А вы?

— Не знаю, — отвечаю я, — Но иногда кажется, что всё происходит не случайно.

Мы сидим молча. Я смотрю на адептов, на их лица, на их страхи. Они понимают, что скоро всё может измениться.

— Спасибо за обед, — говорю я, поднимаясь, — Мне пора.

— Вы в лазарет? — Элла тоже встаёт.

— Да. Нужно разобрать снадобья.

— Тогда удачи, — она улыбается, — Если что — я в крыле для адептов, это по другому коридору, напротив преподавательского, в самой последней комнате.

Я киваю и выхожу. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене.

Разлом, — думаю я, — Безликий. Магия уходит… А что если разлом действительно образовался из-за нашего перемещения в этот мир? Пока слишком сложно уложить это всё в голове.

Я иду обратно в лазарет.

Коридоры Академии пусты — в час после обеда все разошлись. Мои шаги гулко отдаются от каменных стен, но я стараюсь ступать тише. Не хочу, чтобы Роберт слышал меня издалека.

Подхожу к двери. Она приоткрыта — ровно настолько, чтобы сквозь щель пробивался свет и доносились голоса.

Голоса.

Роберт и Том.

Я замираю, сама не зная почему. Наверное, надо войти. Или хотя бы обозначить себя. Но что-то держит меня на месте.

— …ты уверен, что хочешь это рассказывать? — голос Тома звучит мягко, почти отечески, — Мне-то ты можешь, но не легче ли просто…

— Дину нужно это знать, — голос Роберта глухой, усталый, — Я однажды рискнул жизнью Лизы.

Том молчит. Я не дышу.

— Ты знаешь, откуда я на самом деле, — Роберт говорит медленно, словно вытаскивает слова из глубины, — Я родился здесь. В Интеррии. Но вырос в другом мире, без магии. И выжил благодаря хризопразу.

— Кристаллу жизни, — уточняет Том.

— Да. Он был со мной с детства. Я не знал, что это такое, но он давал мне силу и видения. Линии вероятности, — Роберт делает паузу, — И однажды я увидел её. Девушку. Лизу. Увидел, что она попадёт в этот мир. И что хризопраз должен быть с ней, в ней, чтобы перемещение состоялось.

— Тогда ты решил зашить камень в неё? — голос Тома звучит странно.

— Я сделал операцию. В моём мире, в больнице. Она лежала на столе, под наркозом, её нужно было вылечить, и я… я просто взял и вшил в конце операции хризопраз ей под кожу. Потому что знал: так нужно. Сама судьба привела её ко мне, — в голосе Роберта появляется горечь, — И я использовал её. Рискнул чужой жизнью, чтобы однажды самому вернуться домой. Не спрашивая разрешения, я изменил судьбу Лизы.

Тишина. Я сжимаю ручку сумки так, что костяшки белеют.

Он сам это сделал. Он знал. Всё знал. Меня накрывает волной ледяного шока.

— А Марьяна? — спрашивает Том. — Та девушка, о которой ты говорил, которая была с тобой в том мире в момент перемещения?

Роберт долго молчит. Я слышу, как он тяжело вздыхает.

— Она появилась случайно. Не в моих расчётах. Не в линиях вероятности. Просто не вовремя пришла в мой кабинет с дурацким вопросом, — его голос становится тише, — А потом пришёл тот псих с ружьём. Я оттолкнул её, в надежде что спасу. А вместо этого… вместо этого воронка забрала меня полуживого. А она осталась там. Я не знаю, жива ли она. Может, умерла от потери крови. Может, живёт себе в Петербурге, оперирует, и даже не вспоминает того идиота, который её игнорировал и отмахивался.

Я стою за дверью, не в силах двинуться. Внутри всё дрожит. Глаза щиплет.

Он не знает. И никогда не узнает.

Я отступаю от двери. Прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всём коридоре.

Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один.

— Войдёшь? — раздаётся из-за двери голос Роберта.

Я вздрагиваю. Заметил. Моё лицо начинает гореть от смущения.

Толкаю дверь и вхожу. Роберт сидит за столом, Том стоит у окна. Оба смотрят на меня. На лицах — ни тени смущения.

— Я… я не хотела подслушивать, — говорю я, — Дверь была открыта… Прошу прощения…

— Я знаю, — Роберт смотрит на меня в упор, — Я хотел, чтобы ты тоже узнала.

— Зачем?

— Чтобы ты понимала, с кем работаешь, — он усмехается, — Я не герой. Я использовал людей, чтобы вернуться домой. И я до сих пор не знаю, жива ли одна хорошая девушка. Всё из-за меня…

Я смотрю на него. На его руки, на его лицо. На то, как он сжимает край стола.

— Она умерла, — говорю я.

Роберт замирает. Его лицо бледнеет.

— Что?

— Марьяна Лебедева умерла, — повторяю я. Голос звучит ровно, хотя внутри всё сжимается.

— Откуда… откуда ты знаешь её имя? — он смотрит на меня с недоумением и подозрением.

— Ты только что называл его, — я не моргаю, — Я была за дверью.

Я чуть не прокололась на эмоциях. Роберт молчит. Он явно не помнит, произносил ли моё имя вслух.

— Как она умерла? — голос его звучит глухо.

— Не знаю, — я опускаю взгляд, — Я просто чувствую. Такая девушка не стала бы жить дальше без… — я замолкаю, — Неважно.

Том переводит взгляд с меня на Роберта, но ничего не говорит.

— Странная ты, Мара, — наконец произносит Роберт, — Слишком много знаешь для лесной целительницы. Слишком много загадок…

— Я просто слушаю и чувствую этот мир, — отвечаю я первое, что приходит в голову, — Это всё, что умею.

Он усмехается, но не зло. Устало.

— Ладно. Том, ты говорил, Дин ждёт?

— Да, — Том кивает, видимо, радуясь смене темы, — Пойдём, я провожу.

Роберт поднимается из-за стола, одёргивает рубашку. На секунду задерживает взгляд на мне.

— Присмотрите за лазаретом, Мара. Я ненадолго.

— Хорошо, — отвечаю я.

Они выходят. Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Стою у стеллажа, разглядывая склянки. В голове гудит. Мысли разбегаются, как испуганные птицы.

Он знал. Он всё знал про другой мир. Про хризопраз. Про Лизу. Он спланировал это. Практически преступление…

Я ставлю стеклянный сосуд на полку, но рука дрожит, и стекло звенит, ударяясь о соседнее.

— Твою ж мать, — шепчу я одними губами.

Роберт — не просто хирург из моего мира. Он из этого мира. Из магического. У него есть сила. Он видел линии вероятности. Он всегда был близок к этому миру духовно… Он тут не просто так… Он как Том? Как Дин? Как все они?

А я? Кто я в этом мире?

Я сажусь на стул, который недавно занимал Роберт. Он ещё тёплый. От него пахнет травами и смолой. Я закрываю глаза.

Он использовал Лизу. Хладнокровно рискнул её жизнью, чтобы попасть в этот мир. Он всегда ждал возвращения. А потом вмешалась я. Марьяна. Случайность, не вписанная в его расчёты.

Я вспоминаю его слова: «Она появилась случайно. Не в моих линиях вероятности». Значит, меня не должно было быть рядом с ним. Ни там, ни здесь.

Но сейчас я здесь. И он меня не узнаёт.

Открываю глаза. Смотрю на свои руки — красивые, тонкие, изящные пальцы. Не те, пухлые, которые когда-то вновь и вновь протягивали Роберту папку с ненужным проектом.

«Он не знает, кто я теперь. И никогда не узнает. Я для него — Мара. Лесная целительница», — в который раз я занимаюсь самоубеждением.

В горле встаёт ком. Я сглатываю.

«Я здесь чужая. Он здесь свой. У него брат, семья, прошлое, будущее», — эта мысль бьёт наотмашь, выбивая воздух из лёгких.

Потому что дело не в справедливости. Дело в нём. В том, что я, кажется, всё ещё люблю того Роберта, из моей старой жизни… Несмотря ни на что. И от этого ещё больнее.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нижняя губа предательски дрожит.

— Хватит, — говорю я себе, — Ты здесь, чтобы работать. Чтобы помогать, строить новую жизнь. А не для того, чтобы жалеть себя.

Я встаю, подхожу к сумке со снадобьями, начинаю выкладывать мешочки на стол. Один за другим. Аккуратно. Сосредоточенно.

«Роберт из этого мира. А я — нет. Но это ничего не меняет. Я справлюсь».

Я достаю последний мешочек — с пыльцой мёртвого цветка. Смотрю на него, и он вызывает у меня животный страх, словно я держу в руках очень опасное оружие.

Дверь лазарета скрипит, отвлекая меня.

В проёме стоит Вениам. Я видела его мельком сегодня утром — он помогал Тому в лазарете. Сейчас он выглядит растерянным, но не по-мальчишески — скорее, как человек, который не привык просить о помощи. На его руке — повязка, грязная, с какими-то тёмными разводами.

— Леди Мара, — он переминается с ноги на ногу, — вы не могли бы… я тут… ну, запачкал. Декан Том сказал, что вы теперь ассистентка и можете…

— Садись, — я киваю на стул, — Снимай повязку.

Он садится, осторожно разматывает бинты. Рана под ними чистая, заживает хорошо.

— Неплохо, — говорю я,— Кто тебя до этого перевязывал?

— Сам, — он криво усмехается, — Пытался. Не очень вышло.

— Вижу, — я беру новые бинты и мазь, — Держи руку.

Он послушно вытягивает руку. Я работаю быстро, аккуратно. Вениам смотрит на мои руки внимательно, с каким-то особым благоговением.

— У тебя хорошо получается, — говорит он, вдруг переходя на «ты», и я не возражаю, — Лучше, чем у некоторых целителей, которых я видел.

— Спасибо, — отвечаю я, не поднимая глаз.

— Ты где училась? Ну, до того как пришла к нам?

Я молчу. Он, кажется, понимает, что спросил что-то не то, и не настаивает.

— Ты сегодня полы мыл, что так испачкал повязку? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— В точку, — он усмехается, — За то, что склянки разбил. Господин Роберт сказал — никакой магии, только руки. Знаешь, мне даже понравилось. Вода тёплая, мыло приятно пахнет. А ты любишь мыть полы?

Я поднимаю на него глаза. Он улыбается — открыто, без тени фальши.

— В жизни не пробовала, — вдруг отвечаю я, осознанно соврав, — В лесу мы полы не моем.

— А что ты делаешь в лесу? — он смотрит с интересом.

— Всё, — говорю я, затягивая узел на повязке, — Травы собираю, зелья варю, раны зашиваю. От монстров убегаю.

— От монстров? — он поднимает бровь, и в его глазах мелькает озорная искра.

— Шучу, — я смеюсь, — Ну почти...

Вениам смеётся в ответ. Низко, по-мужски. Я смотрю на него и думаю, что он, наверное, мой ровесник или чуть младше.

— Готово, — говорю я, отступая на шаг, — Не мочи, не трогай. Через два дня на перевязку.

— Спасибо, Мара, — он поднимается и смотрит на меня уже серьёзно, — Ты очень добрая. Не то что некоторые…

Он не договаривает. Кивает и выходит.

Я остаюсь одна, собираю грязные бинты, раскладываю чистые. Мысли снова возвращаются к Роберту, к его признанию, к хризопразу. В груди камнем оседает тяжесть.

Дверь снова открывается.

— Я забыл спросить, — Вениам стоит на пороге. В его руках — цветок. Я никогда не видела таких. Лепестки нежно-розовые, почти прозрачные на краях, переливаются в свете лампы, словно внутри них течёт жидкое золото. Бутон крупный, тяжёлый, но стебель тонкий и изящный. Аромат нежный, сладковатый с нотками ванили и чего-то неуловимо пряного.

— Это тебе, — он протягивает цветок, — За помощь. Я… ну, просто спасибо.

Я беру. Лепестки прохладные, бархатистые. Запах окутывает, приятный, успокаивающий.

— Спасибо, — говорю я, — Он невероятный. Откуда он?

Вениам смущается. Отводит взгляд, трёт затылок.

— В теплице, у травников, — говорит он тихо, почти шёпотом, — В лаборатории Тома. Такие цветы там… ну, их немного. Я один взял… для тебя… Надеюсь, не заметят.

— Ты украл? — я поднимаю бровь, но не могу сдержать улыбки.

— Одолжил, — он поправляет меня, — Для хорошего дела.

Я смотрю на цветок, потом на него.

— Ты рисковал.

— Стоило того, — он пожимает плечами, но в глазах — смесь гордости и смущения, — Ты заслуживаешь красивых вещей, таких же прекрасных как ты, Мара.

Его слова — простые и искренние — на секунду пробиваются сквозь мою броню. Захотелось улыбнуться в ответ.

Я не знаю, что ответить. Мне ещё не говорили таких комплиментов.

— Спасибо, — повторяю я тихо, — Правда.

— Ну, — он кивает, — ладно. Я пойду. Если Том заметит цветок, а у него глаз-алмаз. Просто расскажи ему, что это я подарил его тебе.

Он уходит. На этот раз окончательно.

Я смотрю на цветок. Он пахнет так потрясающе, что кружится голова. Я ставлю его в маленькую баночку с водой. Лепестки чуть дрожат на сквозняке.

У меня здесь никого нет, — думаю я, — Кроме, может быть, этого парня и девушки Эллы.