Глава 7

Роберт

После работы в лазарете Том приводит меня в гостевые покои, где остановились Дин и Лиза. Я иду за ним, чувствуя, как напряжён каждый мой мускул. Не каждый день встречаешь брата, о существовании которого не знал большую часть жизни.

Дин открывает дверь. Он выше меня, шире в плечах, и в его тёмных, почти чёрных глазах — настороженность и надежда одновременно. Длинные каштановые волосы собраны в небрежный хвост, на скулах — лёгкая небритость. В нём чувствуется сила, но не та, что давит, а та, что притягивает. Он похож на хищника, который научился быть спокойным.

— Роберт, — говорит он, и это имя, произнесённое его голосом, звучит непривычно.

— Дин, — отвечаю я.

Мы стоим, смотрим друг на друга. Никто не протягивает руку для пожатия. Возможно, тут так не принято, или слишком много неизвестности между нами.

— Заходи, — Дин отступает в сторону, пропуская меня.

Внутри, на широкой кровати, сидит Лиза. Она прижимает к себе спящих малышей — двойняшек, которых приняла в лесу Мара. Лиза выглядит уставшей, но счастливой. Её каштановые волосы слегка растрёпаны, под глазами тени, но лицо светится изнутри. Я помню её другой — бледной, испуганной, лежащей на операционном столе. Сейчас передо мной совсем другой человек.

Увидев меня, она замирает.

Её глаза расширяются. Я вижу, как она узнаёт меня. Ведь я тот самый хирург. Тот, кто зашил ей под кожу хризопраз.

— Сколько лет прошло? — спрашивает она, разрушая неловкую паузу, в её голосе — удивление, — Ты выглядишь так же.

— Несколько месяцев, — отвечаю я, — С того дня прошло всего несколько месяцев.

— Не может быть, — Лиза качает головой, — Моему сыну восемнадцать. Я здесь уже восемнадцать лет...

Я смотрю на неё. Она не изменилась ни на день. Те же глаза, те же черты. Молодая, красивая, будто операция была вчера.

— Время течёт по-разному в наших мирах, — объясняет Том, стоя в дверях, — Здесь прошло почти два десятилетия. А в мире Роберта — всего несколько лун.

— Я должен извиниться, — начинаю я, но Лиза перебивает.

— Не надо, — её голос твёрже, чем я ожидал, — Ты не представляешь, как я тебе благодарна.

Я поднимаю глаза. Она улыбается и смотрит на меня — не зло, не с упрёком. Искренне.

— Это лучшее, что со мной случилось, — говорит она и смотрит на Дина, — Я встретила его. У меня есть семья, дети. Я счастлива.

Я смотрю на неё и не вижу ни тени притворства. Она действительно простила. Действительно считает, что та операция была благом. И от этого становится чуть легче дышать — впервые за всё время с момента пробуждения в лазарете.

Дин подходит к ней, кладёт руку на плечо. Между ними столько тепла и любви.

— Я всё равно виноват, — говорю я, — Я использовал тебя.

— А я использовала шанс, — отвечает Лиза, — И не жалею.

Я не знаю, что сказать. Она прощает меня. Легко, просто, без условий.

— Садись, — Дин указывает на стул, — Рассказывай, как ты здесь оказался.

Я сажусь. Рассказываю про выстрел, про воронку, упоминаю и Марьяну. Про то, как очнулся в лазарете и не знал, где я. Дин молчит в ответ.

— А что с нашими родителями? — спрашиваю я, когда пауза затягивается. — Ты знал их?

Дин мрачнеет. Лицо его становится жёстче.

— Мать... она была одержима. Стала демоницей, — говорит он глухо, — Она пыталась нас убить. Тебя выбросило в другой мир вместе с хризопразом, а я... я стал химерой. Оборотень и вампир в одном теле. Это её рук дело.

Я молчу. Внутри всё холодеет. Не это я ожидал услышать.

— А отец? — спрашиваю я.

— Настоящего отца я не знал, — Дин качает головой, — Я предполагаю, что он был оборотнем, как и я. Но точно не уверен. Меня воспитал Гереон Бэлмор. Он дал мне имя, дом, семью. Я считаю отцом его.

— И ты никогда не искал настоящего?

— Зачем? — Дин смотрит на меня спокойно, — Тот, кто растит и защищает, — тот и отец.

Я опускаю взгляд. В его словах есть правда, которую трудно оспорить.

— Как тебе Мара? — спрашивает Лиза, меняя тему, — Слышала, она помогает в лазарете?

— Она дочь Ведующей, — отвечаю я, — Целительница из леса.Теперь она моя ассистентка.

— Она хорошая, — Лиза кивает, — Я чувствую. Я видела её ауру, она очень необычная.

Я задумываюсь, не отвечаю. Я чувствую то же, но не уверен, что именно определение «хорошая» мне откликается.

В этот момент я замечаю в углу комнаты парня. Он сидит в кресле, листая книгу, но поднимает голову, когда я на него смотрю. Светлые волосы, серые глаза, тонкие черты лица. Он напоминает мне моё собственное отражение много лет назад.

Дин замечает, на кого устремлено моё внимание.

— Наш старший сын, — Дин улыбается, — Роберт.

Парень встаёт, подходит ко мне. Я встаю, чтобы поприветствовать его, протягиваю руку. Он почти одного роста со мной, и чем ближе он, тем сильнее я ощущаю странное чувство узнавания.

— Вы очень похожи на моего отца, — говорит он, пожимая мне руку в ответ.

— Он прав, — говорит Дин, — Мы с тобой одной крови.

Я смотрю на брата, на его сына. В них обоих есть что-то общее, и это что-то есть и во мне.

— Я назван в твою честь, — добавляет Роберт-младший, — Отец говорил, что ты когда-нибудь вернёшься.

Я перевожу взгляд на Дина. Он верил. Верил всё это время, пока я жил в другом мире и не знал о его существовании.

— Спасибо, — говорю я, — За то, что не забыл.

— Семья не забывает, — отвечает Дин.

— Мне пора на занятия, — Роберт-младший смотрит на время и вдруг, совершенно по-мальчишески, поправляет волосы — точь-в-точь как я сам делал в его возрасте. — Рад был познакомиться, дядя.

— Я тоже, — отвечаю я.

Он крепко пожимает мою руку и выходит. Дин провожает сына взглядом, и в этом взгляде — столько отцовской гордости, что у меня сжимается сердце.

Когда дверь закрывается, Дин поворачивается ко мне.

— Ты теперь часть нашей семьи, — говорит он и подаёт мне руку для рукопожатия, — И это не обсуждается.

Мара

Я просыпаюсь от мягкого утреннего света, просачивающегося сквозь плотные занавески. Несколько мгновений лежу неподвижно, привыкая к новому дню. Постельное бельё шелковистое, приятно скользит по коже. Подушка пахнет чем-то сухим и чистым, может быть, лавандой, а может, просто свежестью. В комнате тихо, только где-то далеко слышны шаги — Академия просыпается.

Я потягиваюсь, чувствуя, как мышцы слегка ноют. Но тело уже не кажется чужим. Оно моё. Я принимаю его таким, какое есть.

В дверь тихо стучат.

— Леди Мара? — голос Эллы, — Вы уже встали? Я принесла завтрак.

— Входи, — говорю я, садясь на кровати.

Элла проскальзывает в комнату с подносом в руках. По комнате тут же разносится аппетитный запах — жареное мясо с травами, свежий хлеб, только что из печи, и что-то сладкое, похожее на мёд. У меня текут слюнки.

На подносе — глиняная тарелка с дымящимся мясом, политым ароматной подливкой, ломоть хлеба с хрустящей корочкой, маленькая плошка с медовыми сотами и кружка какого-то напитка с молоком, похожего на кофе. Я подношу кружку к носу, вдыхаю.

— Что это? — спрашиваю я.

— Травяной элексир, — Элла улыбается, — Говорят, бодрит. — она задумывается, словно подбирая слово.

— Как кофе? — подсказываю я.

— Ко-фе? Наверно, — она кивает и улыбается, — Но у нас такого нет.

Я делаю глоток. Напиток горьковатый, с землистым оттенком, отдалённо напоминает цикорий. Не кофе. Совсем не кофе. Но пить можно.

— Господин Том сказал, что вы сегодня нужны в лазарете пораньше, — Элла ставит поднос на стол, — Вчера вечером вы не успели разобрать ваши снадобья, он хочет закончить с ними до приёма пациентов.

— Поняла, — киваю я.

Элла уходит, и я принимаюсь за еду. Пряное мясо тает во рту, подливка с нотками розмарина и чеснока. Хлеб наисвежайший, ещё тёплый. Мёд тянется золотистыми нитями. Я ем не спеша, наслаждаясь каждым кусочком.

Закончив, я иду в ванную комнату. У большого чана с холодной водой для умывания стоит второй — глубже и шире. От него поднимается лёгкий пар. Я опускаю руку — вода тёплая, почти горячая, чистая и прозрачная. Забираюсь внутрь, и она обволакивает тело, согревая мышцы, прогоняя остатки сна.

Дома, в Петербурге, горячая вода была чем-то обыденным — просто поверни кран и жди. Здесь же это — магия. Я уже начинаю привыкать к ней. И от этой мысли становится страшно. Что будет, если она исчезнет? Не только здесь, в Академии, а во всём мире? Исчезнет горячая вода, исчезнет свет, исчезнет защита. Всё, что кажется незыблемым, рассыплется в прах.

Академия погрузится во тьму. Лазарет останется без света и тепла. Мы с Робертом не сможем оперировать. Элла и Вениам, все, кого я встретила здесь, — они живут в этом мире, дышат магией, и без неё они обречены.

Я зажмуриваюсь и погружаюсь с головой, позволяя воде сомкнуться над макушкой. В ушах — глухой шум. Под водой мысли замедляются, страхи отступают. Я выныриваю, делаю глубокий вдох.

Не сейчас. Сейчас у меня есть работа. Есть пациенты, которым нужна помощь. Есть Роберт, который ждёт меня в лазарете. Я не могу спасти весь мир. Но могу помочь тем, кто рядом.

Я смотрю в зеркало. Отражение — девушка со светлыми волосами, серыми глазами, точеными скулами и пухлыми губками. Красивая. Я привыкла к этому лицу. Оно моё, и это прекрасно.

Я заплетаю косу на влажных волосах, поправляю платье и выхожу в коридор.

*

Лазарет встречает меня тишиной, которую нарушает лишь негромкий звон стекляшек. Том стоит у своего стола, пересыпает что-то из мешочков в специальные сосуды, подписывает их, ставит на полку. В воздухе витает запах травяных настоек — терпкий, горьковатый, с нотками мяты и чего-то пряного.

Роберт тоже уже здесь. Он раскладывает инструменты, проверяя, всё ли готово к работе. Поднимает голову, когда я вхожу, но ничего не говорит. Сразу возвращается к своему занятию.

— Доброе утро, —приветствую я первой.

— Доброе, — отвечает он, не отрываясь от дела.

Я прохожу к стеллажу, где возится Том.

— Привет, Мара, — Том отрывается от дела, улыбается, — Высыпалась?

— Да, спасибо, — киваю я, — Что с нашими снадобьями?

— Почти всё разобрал самостоятельно, — он показывает на аккуратные склянки, — Осталось твои кровоостанавливающие проверить. Они на основе многолистника?

— И крапивы, — уточняю я, — Ещё немного коры дребника для вязкости.

«Спасибо фармакологии, — мысленно благодарю я себя, — я мгновенно запоминаю названия лекарств».

Том одобрительно кивает.

— Ведующая дала тебе очень много ценных трав. Эсфирник, дрок, золотокорень... Она как знала, чем нас выручить.

— Она многое знает, — отвечаю я уклончиво.

— Хорошо, — Том возвращается к склянкам, — Позже закончим.

Я принимаюсь наводить порядок на рабочем столе. Роберт, не поднимая головы, продолжает работать с инструментами. Периодически я чувствую его взгляд — иногда он задерживается на мне дольше, чем нужно. Я стараюсь не оборачиваться.

«Не смотри», — мысленно приказываю я себе.

Он просто проверяет меня.

На столе, у края, стоит цветок. Тот самый, что вчера принёс Вениам. Нежно-розовые лепестки переливаются в свете лампы, аромат сладкий, как будто с нотками ванили. Я наклоняюсь, вдыхаю. Пахнет удивительно. Мне никогда не дарили цветов. Никогда. Я не знала, что это так приятно — смотреть на что-то красивое, что принадлежит только тебе.

Роберт замечает, куда устремлён мой взгляд. Кивает на цветок.

— Это Вениам принёс?

— Да, — отвечаю я коротко, но сердце подпрыгивает куда-то к горлу, — А вы откуда знаете?

Том тоже поднимает голову, смотрит на цветок, потом на Роберта, и в его глазах загорается озорной огонёк.

— Это я сразу приметил, что Вениам его умыкнул, — говорит он с усмешкой, — Мои любимые розовые виверны. Я их из-за восточных гор привёз, между прочим.

— Он одолжил, — поправляю я, — На время. Он из хороших побуждений, хотел поблагодарить, порадовать.

— На время? — Роберт наконец поднимает голову, и в его голосе сквозит холод, — И когда он собрался его возвращать? Когда завянет?

— Завянет — новый вырастет, — парирует Том, подмигивая мне, — А этого, глядишь, и не заметят. Хваткий паренёк!

Роберт хмурится, и я замечаю, как его челюсти напрягаются.

— Хороший парень, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, — Но он ещё ребёнок.

— Вениам — ребёнок? — Том поднимает бровь и смеется, — Ему двадцать один. Как будто ты в его возрасте уже людей на операционном столе резал.

Роберт бросает на Тома недовольный взгляд, но ничего не говорит.

— Он почти мой ровесник...— говорю я, смотря на Роберта в упор.

— Ну и что? — Роберт отводит глаза.

— А то, что не надо делать из него мальчишку.

Роберт резко поднимает на меня глаза. В его взгляде — раздражение и что-то ещё, чего я не могу разобрать.

— Ты слишком уж его защищаешь, — цедит он, — С чего бы вдруг?

Я чувствую, как кровь приливает к щекам.

— А с того, что он единственный из адептов, кто отнёсся ко мне по-человечески, кроме Эллы, — отвечаю я, не повышая голоса.

Том тихо посмеивается себе под нос, возвращаясь к склянкам.

Роберт замолкает. Его челюсти сжаты, взгляд уходит в сторону. Я тоже возвращаюсь к работе, чувствуя, как внутри всё кипит.

Я перебираю бинты и мази, стараясь не смотреть в сторону Роберта, но краем глаза всё равно замечаю, как он то и дело бросает на меня взгляды. Его руки двигаются резче обычного — он явно не в духе.

Том, чувствуя напряжение, оставляет снадобья и предательски выходит, сославшись на какие-то дела в хранилище.

Мы остаёмся вдвоём. Воздух между нами густеет, и я уже жалею, что вообще ввязалась в этот разговор про цветок.

Вдруг дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

— Господин Роберт! — на пороге стоит запыхавшийся адепт, — Там... Роберту Бэлмору плохо! Его несут!

— Что случилось? — голос Роберта звучит тревожно.

— Не знаю, — адепт еле переводит дыхание, — На лекции стало плохо, его вырвало, побелел как мел...

В коридоре шум. Я выхожу следом за Робертом и вижу, как несколько адептов несут на руках парня, он стонет и держится за правый бок.

— Сюда! — командую я, указывая на кушетку, — Кладите аккуратно!

Адепты осторожно перекладывают парня. Он в сознании, лицо серое, на лбу капли пота. Роберт уже рядом, его пальцы нащупывают пульс.

— Лихорадка, — бормочет он, переходя к пальпации живота, — Напряжение мышц, — парень тем временем вскрикивает, когда Роберт резко отнимает руку от брюшной стенки, — Боль в правой подвздошной области. Симптом Щёткина положительный.

Я смотрю на Роберта Бэлмора, и в голове само собой всплывает: аппендицит. В моём мире это диагностируют за минуты, оперируют и забывают. Но здесь нет ни антибиотиков, ни нормального наркоза. Только мы и наши руки.

— Острый аппендицит, — говорит Роберт, и я киваю, подтверждая его слова, — Нужно оперировать.

— Оперировать? — Лиза, которая только что вбежала в лазарет с Дином, бледнеет, — Но магия...

— Магия не поможет, — перебивает Роберт, — И времени нет. Рисковать нельзя.

Дин сжимает плечо Лизы, но сам выглядит не лучше — напряжённый, сжат как пружина.

— Чем я могу помочь? — спрашивает он.

— Зовите Тома и ждите за дверью, — Роберт моет руки, — Мара, готовьте все инструменты, которые есть.

Я не жду повторения. Мои руки сами знают, что делать.

Скальпели, зажимы, иглы — я раскладываю их в нужном порядке, проверяю свет, салфетки. Роберт тем временем рвёт чистую ткань на полосы — две из них он складывает в несколько слоёв и прилаживает к лицу завязками, делая подобие масок. Одну протягивает мне, и я закрепляю её позади головы. Они совсем как те, к которым мы привыкли в нашем мире. Только пахнут сушёными травами, а не антисептиком.

Том возвращается, и мы вместе обрабатываем руки травяной настойкой — жжётся.

— Нам нужны травы от воспаления, обезболивающие, — говорю я Тому, — Те, что положила Ведующая, они очень сильные.

— Зелье дали? — спрашивает Роберт.

— Да, — Том кивает на парня, который уже отключился, — Сильное. Проснётся только через несколько часов.

— Хорошо, — говорит Роберт, — Том, следи за его состоянием неотрывно, мы не знаем как отреагирует организм на полостную операцию. Начинаем.

Операция длится не больше часа. Я не слежу за временем.

Роберт делает разрез — ровно, экономно. Я подаю зажимы, отвожу края раны, убираю салфетками кровь. Мои руки двигаются сами — так, будто всю жизнь только этим и занимались. Я не думаю о том, кто я. Я просто делаю то, что должна. А Роберту практически не приходится мной руководить.

Он работает быстро, чётко. Я чувствую его рядом — его дыхание, его напряжение. Наши руки почти соприкасаются, и каждый раз, когда его пальцы задевают мои, меня пронзает током. Я чувствую жар его кожи, и от этого сбивается дыхание. На секунду я позволяю себе задержать руку чуть дольше, чем нужно, и вижу, как его кадык дёргается в ответ.

Роберт, кажется, тоже это чувствует.

Он на секунду замирает, встречается со мной взглядом поверх маски, и в его глазах я вижу нечто новое. Не просто оценку. Не просто удивление. А глубокое, почти благоговейное признание равного. Вдруг, его глаза темнеют и он смотрит уже как-то по-другому, словно хищник на жертву. От этого по моей спине бегут мурашки.

— Зажим, — его голос звучит чуть хрипло.

«Не отвлекайся», — твержу я себе.

Когда Роберт находит аппендикс — воспалённый, набухший, на грани разрыва — он замирает на секунду.

— Всё нормально? — спрашиваю я тихо.

Он поднимает на меня глаза. В них — странная смесь сосредоточенности и чего-то ещё. Чего-то, от чего у меня пересыхает во рту.

— У тебя руки дрожат, — говорит он негромко, и его голос звучит ниже обычного.

— Нет, — выдыхаю я, но мои пальцы на зажиме действительно чуть подрагивают.

Роберт накрывает мою руку своей — всего на секунду, чуть сжимает.

— Всё нормально. Ты справляешься. Лучше всех, с кем я работал.

И возвращается к операции, оставляя меня гадать, было ли это просто профессиональным ободрением или чем-то большим.

— Да, — говорит он, — Успели.

Он перевязывает аппендикс, накладывает аккуратный шов у его основания, удаляет, промывает. Его руки двигаются завораживающе. Я подаю иглу, нить. Он накладывает швы на мышцы, кожу — ровные, аккуратные, один за другим. Парень дышит ровно, пульс устойчивый. Том проверяет его состояние и кивает.

— Готово, — говорит Роберт, завязывая последний узел.

Я выдыхаю. Только сейчас замечаю, что всё это время почти не дышала.

Когда всё заканчивается, Роберт сообщает Дину и Лизе, что их сын будет жить, что всё будет хорошо. Лиза плачет, Дин обнимает её, и они долго благодарят нас — меня, Роберта, Тома. Я принимаю благодарность молча, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

Они смотрят на нас с Робертом как на спасителей, но я знаю: без него я бы не справилась. Без его точных, выверенных движений, без его спокойной уверенности. Он — ведущий хирург. Я — его помогающие руки. И в этот момент я понимаю: быть его руками — это именно то, чего я хотела. Не внимания, не любви. А этого — доверия.

Дин уводит Лизу, и в лазарете остаюсь только я, Роберт и Том. Том собирает инструменты, я протираю стол. Роберт сидит на стуле, устало откинувшись на спинку.

— Вы хорошо работали, — говорит он, обращаясь ко мне.

Я чувствую, что это не просто дежурная фраза.

— Спасибо, — отвечаю.

— Откуда вы знали, что делать? — спрашивает он, — Аппендицит. Полостная операция. Это не то, чему учат в лесу.

— Ведующая разное показывала, — я не поднимаю глаз, — Я действовала интуитивно.

Он замолкает. Я чувствую, что он не верит. Но не настаивает.

— Вы устали, — говорит он наконец, — Идите отдыхать.

— Хорошо, — киваю и выхожу из лазарета.

В коридоре прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

Он не знает, — думаю я, — Он никогда не узнает.

Но внутри что-то радостно дрожит. Тепло, которое я не могу прогнать.