Глава 8

Мара

Вечер опускается на Академию тихо, почти незаметно. Я возвращаюсь в лазарет после ужина, чтобы проверить, всё ли в порядке. Роберт наверняка ушёл общаться с братом, Том — в хранилище. Я буду одна, и это хорошо. Можно спокойно разобрать неиспользованные снадобья, привести мысли в порядок.

Но когда я открываю дверь, я вижу его.

Роберт сидит на стуле у стеллажа, спиной ко мне. Рубашка сброшена, на полу — комок белой ткани. Мощные мышцы спины перекатываются под кожей, широкие плечи, узкая талия. Умопомрачительная фигура, как у профессионального пловца. Я не могу оторвать взгляд. Он пытается обработать рану на груди. Движения неловкие, резкие. Я замираю на пороге.

Он оборачивается. В его глазах — удивление, но не смущение. Скорее, досада, что его застали в таком положении.

— Мара, — говорит он, — Я думал, вы ушли.

— Я вернулась, — отвечаю я, и мой голос звучит неуверенно, даже смущённо, — Что случилось?

— Ничего, — он отворачивается, — Просто... рана почти зажила, но ещё побаливает. Неудобно обрабатывать.

Я вижу небрежно снятую повязку на его боку, на рёбрах. Рана от пули ещё требует внимания. Сердце сжимается, но я не подаю вида.

— Дайте я помогу, — говорю я и делаю шаг к нему.

Роберт колеблется секунду, потом кивает. Садится ровнее, опускает руку.

Я подхожу. Беру с полки баночку с мазью, чистые салфетки. Снимаю старую повязку. Рана заживает хорошо, края розовые, без воспаления. Но кожа вокруг стянута, и это явно больно.

— Почему вы не позвали Тома? — спрашиваю я, нанося мазь.

— Он занят, — Роберт смотрит прямо перед собой, — И я не привык просить о помощи.

— Это глупо, — говорю я, не поднимая глаз, — Иногда помощь нужна.

— Вы всегда такая заботливая? — в его голосе звучит лёгкая усмешка.

— Только с теми, кто не умеет о себе позаботиться, — парирую я.

— Туше, — Роберт усмехается и поднимает руки в сдающемся жесте.

Я чувствую его дыхание — тёплое, ровное. Наши колени почти соприкасаются, и каждый раз, когда это происходит, меня словно пронзает током.

Я задерживаю дыхание, боясь выдать свой трепет. Его кожа под моими пальцами — горячая, гладкая, с проступающим рельефом мышц. Я чувствую, как они перекатываются при каждом его движении.

— Вы чуть не умерли, — говорю я тихо, чтобы отвлечься от собственных ощущений.

— Да, — отвечает он, — Повезло.

— Не везение, — я поднимаю глаза, — А Том вас спас. И вы сами. Вы сильный.

Он смотрит на меня. В его взгляде — усталость и что-то ещё, мягкость.

— Вы тоже сильная, Мара, — говорит он, — Вы прошли через лес, через... — он замолкает, трёт лицо руками, — Слушай, Мара...

Я замираю. Он перешёл на «ты».

Случайно? Намеренно? Его голос звучит иначе — мягче, интимнее, словно этим «ты» Роберт только что переступил какую-то невидимую черту.

— Ты необычная девушка, — продолжает он, не глядя на меня, — И я не знаю, что с этим делать.

Я молчу. Внутри всё дрожит.

— Я тоже не знаю, Роберт, — тихо отвечаю я.

Мы смотрим друг на друга. Пауза между нами становится тягучей, почти осязаемой.

— Давай помогу тебе разобрать снадобья, — говорит он, и я слышу облегчение в его голосе, — Вместе быстрее.

— Хорошо, — отвечаю я, а сердце бьётся в груди словно маленькая птичка в клетке.

Роберт так и сидит без рубашки. Я стараюсь откровенно его не рассматривать, но взгляд всё равно скользит по широким плечам, рельефным мышцам на груди и животе. Мои щёки горят, так что кожу пощипывает.

Я подхожу к стеллажу, беру стремянку, залезаю наверх, пытаюсь сделать хоть что-то, чтоб перестать разглядывать Роберта. Тянусь, доставая пустые банки с верхней полки.

— Осторожнее, — бросает он.

— Я справлюсь, — отвечаю не оборачиваясь.

Но в следующий миг моя нога соскальзывает с перекладины. Я вскрикиваю, теряю равновесие и лечу вниз.

Роберт подхватывает меня за секунду до того, как я ударяюсь об пол. Его руки — горячие, сильные — обнимают мою талию. Моя грудь прижимается к его обнажённой груди. Я чувствую его кожу, его сердцебиение, его запах — древесный, пряный, с нотками смолы.

Мы замираем. Я смотрю в его глаза, пропадаю в этой серой бездонной тьме. Он смотрит на меня.

— Ты как? — спрашивает он хрипло.

— Жива, — выдыхаю я чуть слышно.

Роберт держит крепко, не отпускает. Я не отстраняюсь.

— Спасибо, — говорю одними губами.

Я вижу, как расширяются его зрачки, как взгляд падает на мои губы и задерживается там. Его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее, почти до боли — и от этой боли по телу разливается горячая волна.

— Всегда пожалуйста, — отвечает он, опаляя жаром своего дыхания мои губы.

Я чувствую, как его пальцы сжимаются на моей талии. Ещё секунда — и я не знаю, что произойдёт.

Дверь лазарета распахивается.

— Мара!

Я вздрагиваю. Вениам стоит на пороге, счастливый, возбуждённый.

— А я тебя ищу! — похоже, он не осознал нашей случайной близости с Робертом, — Пойдём гулять, там звёзды сегодня — небо как на ладони!

Роберт медленно отпускает меня, его взгляд темнеет.

— У неё дела, — говорит он вкрадчиво, но в его голосе слышится сталь, — Она занята.

Вениам переводит взгляд с меня на Роберта, его голый торс, на то, как близко мы стоим. Его лицо вытягивается.

— А... ну... так я подожду, — бормочет он.

— Не нужно, — Роберт берёт меня за локоть, отводя к стеллажу, — Мара будет занята до ночи.

Вениам смотрит на меня вопросительно. Я чувствую, как мои щёки пылают с новой силой. Тупо пялюсь на стеллаж! Хочу провалиться сквозь землю!

— Извини, Вениам, — говорю я, — В другой раз.

Он кивает, разочарованно вздыхает и выходит. Дверь закрывается.

Роберт отпускает мой локоть, но не отходит. Он стоит так близко, что я чувствую его каждой клеточкой своего тела — жар его кожи, его дыхание на своём затылке.

— Неплохо было бы надеть рубашку, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом и стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А что, отвлекает? — он поднимает бровь, и в его глазах мелькает усмешка.

Роберт ставит руки на стеллаж по бокам от моей головы, нависая надо мной. Я молчу.

— Ммм? — он безмолвно повторяет вопрос, рукой проводя по чуть отросшим уже платиновым волосам.

Этот жест — такой простой и такой его — почему-то заводит меня сильнее, чем полуобнажённый торс. Я вспоминаю, как часто видела его в операционной, когда он точно так же поправлял волосы перед тем, как надеть хирургическую шапочку.

— Смущает, — честно признаю́сь я, облизывая сухие губы.

— Хорошо, — он буквально пожирает меня взглядом.

У меня начинает кружиться голова.

Роберт, наконец, отстраняется, усмехаясь, и натягивает рубашку.

— Не хочу смущать свою ассистентку.

— Слишком поздно, — бурчу я, вновь отворачиваясь к стеллажу.

Я делаю вид, что перебираю склянки, хотя всё уже практически на своих местах. Роберт молчит. Он продолжает стоять довольно близко, что я чувствую его тепло, его запах, его присутствие в моём пространстве. Сердце колотится где-то в горле, внизу живота ноет, ладони взмокли. Я не могу больше находиться рядом.

— Я пойду, — говорю я наконец, — Уже поздно.

— Хорошо, — отвечает он, — Завтра... продолжим... с тобой...

Я киваю и выхожу, не в силах взглянуть на него.

В коридоре я иду, почти не видя дороги. Ноги сами несут меня вперёд, а в груди всё трепещет, сердце стучит так, что отдаётся в висках. Под ложечкой сжимаются тысячи пружинок, в горле пересохло. Я пытаюсь унять внутреннюю дрожь.

Что это было? — спрашиваю я себя, — Почему он так смотрел? Почему я не отстранилась?

Я не нахожу ответа. Внутри всё горит. Я помню его руки на своей талии, его кожу под своими пальцами, его дыхание на своём лице. Я хочу забыть — и не могу.

В своей комнате я долго не могу уснуть. Ворочаюсь, смотрю в потолок. Перед глазами — его лицо, его обнажённая грудь, к которой я прижималась, его тёмно-серые глаза.

— Прекрати, — приказываю я себе вслух, — Ты здесь не для этого.

Но мысли не слушаются.

Наконец, я проваливаюсь в сон.

Мне снится Ведующая.

Она стоит в тумане, её лицо серьёзное, почти суровое. В руках — посох, который светится тусклым зелёным сиянием.

— Мара, — говорит она, — Разлом расширяется. Безликий набирает силу. Магия уходит, и скоро этот мир погибнет.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я.

— Ты прошла через разлом, — отвечает Ведующая, — Ты — иномирянка. Переход таких, как ты, даёт Безликому энергию. Теперь ты можешь стать ключом.

— Ключом? — я не понимаю.

— Если ты войдёшь в разлом, — она говорит медленно, — Ты сможешь закрыть его изнутри. Но цена... ты должна будешь покинуть этот мир. Вернуться туда, откуда пришла.

— В свой мир? — я чувствую, как внутри всё обрывается.

— Да, — Ведующая смотрит на меня, — Это единственный способ закрыть разлом, если Безликий не будет уничтожен. Ты уйдёшь — и равновесие восстановится. Но помни — есть опасность, что ты останешься в безмирье навсегда, ведь в тебе нет магии.

— А если убьют Безликого? — спрашиваю я.

— Тогда разлом может закрыться сам. Но Безликий силён. Уже слишком поздно.

— Что мне делать? — шепчу я.

— Решать тебе, — отвечает Ведующая, — Но помни: время уходит.

Туман рассеивается. Я просыпаюсь в холодном поту.

Слёзы душат, волнами подкатывая к горлу. Внутри всё сжимается, тугой ком невозможно проглотить. Пальцы холодеют, по спине бегут мурашки. Я сижу на кровати, обхватив колени руками, и мелко дрожу.

Я не хочу возвращаться, — думаю я, — Я не хочу покидать этот мир. Не хочу оставлять... его.

Но я знаю, что должна быть готова ко всему.

Утром я прихожу в лазарет. Роберт уже здесь, Том и Дин тоже. Они стоят у стола, склонившись над картой. Я останавливаюсь в дверях, не решаясь войти.

— Мара, проходи, — Том замечает меня, — Мы как раз обсуждаем ситуацию.

Я подхожу. Роберт бросает на меня короткий взгляд, но ничего не говорит.

— Безликий набирает силу, — Дин мрачен, — Я чувствую его. Он питается магией, которую вытягивает из мира через разлом.

— И чем больше магии уходит, тем он сильнее, — добавляет Том, — Замкнутый круг.

Дин рассказывает, как когда-то убил свою мать-демоницу, которая впустила в себя древний дух. Тот дух, Безликий, не погиб — он лишь лишился тела.

— Потом он вселился в Адель, и Академия чуть не пала, — продолжает Том, — Теперь Безликий снова здесь. Он использует разлом, открывшийся при переходе Роберта из другого мира.

— Переход из другого мира дал ему энергию, — Дин смотрит на карту.

Том кивает.

— Роберт оказался здесь не случайно. Его перемещение разорвало ткань миров. Безликий воспользовался этим и теперь пьёт магию через эту рану.

Я опускаю взгляд. Чувство вины тяжестью ложится на плечи. Я тоже прошла через разлом, — думаю я, — Значит, и я виновата. Мой переход тоже дал ему силу.

Но я молчу. Никто не знает, кто я на самом деле.

— Но мы не можем изменить прошлое, — говорит Дин, — Нужно думать о будущем. Мы пойдём к разлому. Убьём Безликого — и, возможно, разлом закроется сам.

— Я пойду с вами, — говорю я, поднимая голову.

— Нет, — Роберт резко оборачивается, — Ты останешься здесь.

— Я могу помочь, — настаиваю я, — Если кто-то будет ранен.

— Ты целительница, а не воин, — его голос жёсткий, — Твоё место в лазарете.

— Он прав, Мара, — Том смотрит на меня мягко, — Безликий опасен. Ты можешь пострадать.

— Я знаю, — отвечаю я, — Но я не могу сидеть сложа руки.

Дин переводит взгляд с меня на Роберта.

— Пусть идёт, — говорит он, — Она не слабая.

Роберт сжимает челюсти, но ничего не говорит.

— Решено, — Дин кивает, — Выступаем через три дня.

«Они не знают... — думаю я, — Они не знают, что я задумала».

Следующие два дня пролетают как в тумане. Лазарет не опустевает ни на минуту. Адепты приходят с ожогами, порезами, вывихами — магия сбоит всё чаще, и теперь даже простые заклинания могут покалечить.

Том, как обычно, пытается разрядить обстановку шутками.

— Брон, — говорит он, — в следующий раз, когда будешь колдовать, проверь, не направлено ли заклинание на тебя самого.

— А разве так можно?

— Ты только что доказал, что можно!

Я тихо усмехаюсь, накладывая швы на рассечённую ногу другого адепта. Роберт работает молча, но я чувствую его взгляд. Он часто смотрит на меня, когда думает, что я не вижу.

— Мара, — Том подходит ко мне, — твои кровоостанавливающие творят чудеса. Тот парень с глубоким порезом восстановился уже через час.

— Ведующая научила, — отвечаю я.

— Передай ей спасибо, — Том улыбается, — Если бы не твои снадобья, мы бы уже сидели без запасов.

Я киваю, но внутри всё сжимается. Если бы не я, — думаю я, — может, и разлома бы не было.

Раненых всё больше. Каждый новый пациент — напоминание о том, что этот мир слабеет.

Вечером я остаюсь одна. Сижу в своей комнате на кровати, смотрю в окно. За стёклами — темнота.

Я не скажу им, — решаю я, — Они будут пытаться убить Безликого. А если не получится... я сделаю то, что должна.

Достаю из тайника маленький холщовый мешочек — пыльцу мёртвого цветка. Я сохранила это для себя. Смотрю на него. Сердце замирает, по спине пробегает холодок.

Если меня поглотит разлом, я не хочу чувствовать боль. И не хочу возвращаться в свой мир. Я лучше останусь в межмирье, лучше умру, чем вернусь туда, где меня ничего не ждёт.

Я прячу мешочек обратно.

В дверь тихо стучат.

— Леди Мара? — голос Эллы, — Вам записка.

Я открываю дверь. Элла протягивает мне сложенный листок.

— От Вениама, — она улыбается, — Он ждёт вас на прогулку. Говорит, звёзды сегодня особенно красивые.

Я смотрю на записку. Неровный почерк, несколько сбивчивых строк: «Мара, выходи, пожалуйста. Я у входа в твоё крыло. Звёзды невероятные. Не пожалеешь. Вениам».

Я колеблюсь секунду. Потом киваю. Решаю немного проветриться.

— Скажи ему, я выйду.

Элла убегает. Я надеваю плащ, выхожу в коридор.

Вениам ждёт, как и написал. Увидев меня, он радостно улыбается.

— А я боялся, что ты не придёшь!

— Пришла, — отвечаю я.

Мы выходим во двор. Ночной воздух свеж и прохладен после пересыщенной атмосферы лазарета. Он обволакивает лицо, щекочет ноздри запахами свежей травы и влажной земли. Я делаю глубокий вдох, и лёгкие наполняются этой живительной прохладой, прогоняя остатки дневной усталости. Ветерок играет с выбившимися из косы прядями, и я невольно закрываю глаза, наслаждаясь этим мимолётным ощущением свободы. Напряжение в плечах постепенно отпускает. Небо над нами — чёрное, бездонное, усыпанное звёздами. Они мерцают, переливаются, словно живые, и смотрят на меня с высоты, напоминая, как мал и хрупок на самом деле этот мир. На миг мне становится легче, но тут же тяжесть возвращается отчаянным напоминанием о том, что я должна сделать.

— Красиво, — говорю я.

— Да, — Вениам смотрит на меня, а не на небо, — Очень.

Я делаю вид, что не замечаю.

Мы гуляем по саду около часа. Вениам рассказывает об Академии, о своих друзьях, о том, как мечтает стать сильным магом. Я слушаю, киваю, иногда улыбаюсь. Но мысли мои далеко.

Как же прекрасен и удивителен этот мир, — думаю я, — Я не хочу, чтобы он погиб из-за меня.

Я должна запомнить здесь всё. Запомнить звёзды, этот сад, и даже этого парня, который смотрит на меня с надеждой. Роберта...

Всё это может исчезнуть. Лучше уж исчезну я.

Когда мы возвращаемся, Вениам останавливается у двери.

— Мара, — говорит он и берёт меня за руку, — ты какая-то... не такая сегодня. Что-то случилось?

— Всё хорошо, — я вежливо улыбаюсь, убирая ладонь, — Просто устала.

— Ты лжёшь, — он смотрит в мои глаза очень внимательно, — Но я не буду спрашивать. Если захочешь поговорить — я буду рядом.

— Спасибо, — отвечаю я.

Вениам кивает и уходит. Я закрываю дверь, прислоняюсь к косяку.

Я сжимаю кулаки.

Я должна это сделать, — думаю я, — Я должна закрыть разлом. Даже если придётся... уйти.

— Я не знаю, смогу ли, — шепчу я в пустоту. — Но точно попытаюсь.

Роберт

Я стою у окна лазарета, когда вижу их. Мара и Вениам возвращаются явно с прогулки. Она улыбается — той улыбкой, которую я редко замечал. Он что-то говорит, жестикулирует, а она слушает, иногда кивает.

Внутри поднимается странное чувство. Не злость. Что-то другое. Тяжёлое, липкое.

— Ревнуешь? — раздаётся голос Дина за спиной.

Я оборачиваюсь. Дин стоит, вальяжно прислонившись к стене, и смотрит на меня с усмешкой.

— Не смеши, — отвечаю я, — Она моя ассистентка.

— Ага, — Дин не верит, — Поэтому ты смотришь на неё так, будто она — твоя истинная.

— У меня нет метки, как на тебе с Элизабет, у неё тем более. И быть не может. Вообще, почему мы это обсуждаем?

— Метки не главное, — Дин пожимает плечами, — Я истинность почувствовал задолго до того, как она проявилась. Только был дураком.

Я молчу.

— Мара необычная, — продолжает Дин. — И ей нужен кто-то сильный, кто будет рядом. Не Вениам.

— Ты слишком много говоришь, — бросаю я.

— А ты слишком мало делаешь, — парирует он и уходит.

Я остаюсь у окна, смотрю на пустой двор и думаю о ней. О том, как её глаза расширились, когда я поймал её у стремянки. О том, как она сказала «смущает» — честно, без кокетства, и от этого ещё более обезоруживающе.

Дин прав. Я ревную. И это пугает меня больше, чем Безликий.

Мара

Я ложусь, закрываю глаза. Передо мной — лицо Роберта. Его руки, его голос, его взгляд.

Прости, — думаю я, — Прости, что не сказала тебе правду. Прости, что...

Я не договариваю.

И, сглотнув слёзы, отворачиваюсь к стене. Я стараюсь больше ни о чём не думать.