Глава 9

Мара

Я просыпаюсь оттого, что солнечный луч падает на лицо — тонкий, тёплый, щекотный. Я чувствую, что ещё очень рано. Веки тяжёлые, словно налитые свинцом, и открывать их совершенно не хочется. Лежу, уткнувшись носом в подушку, и просто дышу — медленно, глубоко, наслаждаясь последними каплями безмятежности. Простыня подо мной прохладная, гладкая, пахнет лавандой и чем-то неуловимо чистым. Я тянусь всем телом, выгибаю спину, чувствую, как хрустят позвонки, как мышцы наливаются теплом. Мои пальцы скользят по шёлковистой ткани, сжимают край одеяла. Всё такое осязаемое, такое настоящее. Такое... живое.

А потом реальность обрушивается — тяжёлая, удушающая, как лавина, от которой не увернуться. Завтра мы идём к разлому. Завтра всё решится.

Я сажусь на кровати. Разминаю шею, кручу головой, чувствую, как тянется кожа, как кровь разгоняется по телу. Ступни касаются холодного каменного пола, и я вздрагиваю от контраста.

Сегодня у меня есть один день. Один день, чтобы побыть новой собой. Чтобы... попрощаться.

В дверь стучат — тихо, деликатно, как всегда.

— Леди Мара? — голос Эллы звучит приглушённо.

— Входи.

Она проскальзывает в комнату с подносом в руках. Завтрак — дымящаяся каша с мёдом, ломоть свежего хлеба, кружка травяного взвара. И стопка чистой одежды. Элла ставит поднос на стол, поправляет и без того ровно лежащую салфетку.

— Господин Том просил передать, что сегодня приёма не будет, — говорит она, и в её голосе мне слышится тревога, которую она пытается скрыть. — Всех раненых уже выписали, а новых... пока нет. Занятия у адептов временно отменили. Он сказал, вам нужно отдохнуть перед походом.

Я киваю, хотя в груди уже зарождается протест. Отдых — это хорошо. Но я знаю: оставшись наедине с собой, я сойду с ума. Мысли сожрут меня заживо, перетрут в труху, и к вечеру от меня останется только оболочка.

— Я всё равно пойду в лазарет, — говорю, отводя взгляд от подноса. — Подготовлю то, что может понадобиться в дороге.

Элла смотрит на меня с тревогой, прикусывает губу, но не спорит. Она уже поняла: если я что-то решила, меня не переубедить.

Я выхожу из комнаты, но у двери останавливаюсь. Тайник. Я возвращаюсь, опускаюсь на колени и достаю из-под незакреплённой половицы у изголовья кровати маленький холщовый мешочек. Пыльца мёртвого цветка. Мой билет в один конец. Ведующая сказала, что это для самых тяжёлых. Что ж, завтра, возможно, настанет именно такой случай. Я кладу мешочек в сумку, к остальным снадобьям. Том наверняка будет проверять снаряжение перед выходом — и если он не найдёт пыльцу, могут возникнуть вопросы, на которые я не смогу ответить. Вечером, когда все разойдутся, надо будет разделить её на две части. Одну — в общую сумку, для видимости. Другую — оставить при себе. Так надёжнее.

Я иду по коридору, и каждый шаг отдаётся в груди глухим эхом. Я ведь почти поверила, что у меня получится. Что эта комната станет моей, что я смогу пустить здесь корни, стать кем-то важным и нужным. И вот теперь всё это — лишь песок, утекающий сквозь пальцы. Всему хорошему, что ещё даже не успело толком начаться, уже пришёл конец.

В лазарете тихо и пусто. Я захожу и на мгновение замираю на пороге. Здесь всё пропитано запахом трав — горьковатым, терпким, с нотками мяты и полыни. И запахом чистоты — той особенной, больничной, от которой у меня всегда сжималось сердце. И... его ароматом. Роберта. Древесным, смолистым, с едва уловимой горчинкой. Я ловлю себя на том, что ищу его глазами, но его ещё нет.

Я прохожу к стеллажу, начинаю перебирать склянки. Кровоостанавливающие, обезболивающие, противовоспалительные. Всё, что может спасти жизнь в полевых условиях. Пальцы двигаются сами — берут, переставляют, движения механические, а мысли далеко.

Завтра. Завтра я, возможно, умру. Или исчезну. Или вернусь в свой мир, что для меня почти одно и то же. Я сжимаю маленький пузырёк из тёмного стекла и чувствую, как к горлу подступает ком — тугой, горячий, мешающий дышать. Я не хочу уходить. Я только начала жить. Только начала чувствовать себя нужной, важной, настоящей. Собой.

Дверь скрипит. Я не оборачиваюсь, но знаю — это он.

— Ты чего так рано? — говорит Роберт, — Приёма сегодня нет.

Его голос звучит устало. Глухо. Он явно плохо спал.

— Не могла усидеть в комнате, — отвечаю я, не поднимая глаз, — Решила перепроверить запасы.

Он подходит ближе. Я чувствую его тепло — оно окутывает меня, как нагретый солнцем камень. Его аромат — древесный, смолистый, с горьковатой ноткой трав — заполняет лёгкие. Он встаёт рядом, почти вплотную, и тянется к полке над моей головой.

— Давай помогу.

Его рука касается моей, когда мы одновременно берёмся за одну склянку, это не может быть случайностью. Я вздрагиваю — от неожиданного прикосновения, от тепла его кожи, от того, как остро я это чувствую. С его пальцев срываются крошечные золотистые искры и гаснут в воздухе, оставляя после себя лёгкое, едва уловимое потрескивание.

— Ого, — выдыхаю я, не в силах сдержать удивление, — Это что-то новое.

Роберт смотрит на свою руку с лёгким, почти детским изумлением.

— Кажется, это магия. И она явно реагирует на тебя.

Отвожу взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец — горячий, предательский. Этот мужчина стоит непозволительно близко. Слишком тёплый. Слишком... всё. Я растерянно молчу...

Мысленно себя одёргиваю и начинаю раскладывать снадобья по сумкам. Роберт уже проверяет инструменты. Всё выглядит, словно дальнейшего диалога не требуется, но это не так. Тишина между нами густая, тягучая, полная недосказанности. Каждый звук — звон стекла, шорох ткани, дыхание — кажется оглушительным.

— Мара, — наконец не выдерживает он.

Я замираю, но не оборачиваюсь.

— Ты сегодня какая-то... не такая.

— Какая? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит.

— Слишком тихая. Слишком спокойная. Как будто... — он запинается, подбирая слова, — Как будто ты что-то для себя решила, что-то важное... и теперь просто ждёшь.

Я молчу. Сердце пропускает удар. Он слишком хорошо меня чувствует. Слишком хорошо для человека, который знает новую меня всего несколько недель.

— Мы все можем не вернуться, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Разве это не повод быть... собранной?

— Не уводи разговор.

Он откладывает инструмент — слышу, как металл тихо звякает о дерево, — и подходит вплотную. Я стою спиной, чувствую его дыхание на своей макушке — тёплое, прерывистое. Кожа на затылке покрывается мурашками.

— Ты что-то скрываешь, — говорит он, и его голос вибрирует где-то у моего уха. — Я вижу. Ты смотришь на меня так, будто... будто в последний раз. Что ты задумала?

Я резко разворачиваюсь. Мы оказываемся лицом к лицу, так близко, что я вижу каждую серебристую прожилку в его тёмно-серых глазах, каждую тень, залёгшую под ресницами. Его дыхание касается моих губ — тёплое, с привкусом мятного травяного взвара.

— А если и так? — вырывается у меня, и голос дрожит, срывается, — Что ты сделаешь? Запрёшь меня в комнате? Свяжешь?

Он молчит. Смотрит на меня долго, изучающе — так, что я чувствую себя прозрачной, прочитанной до дна. Потом его рука поднимается и осторожно, почти невесомо касается моей щеки. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые — пальцы хирурга, привыкшие к точным, выверенным движениям.

— Я не знаю, — говорит он хрипло, — Но я найду способ удержать тебя от глупостей.

Я задерживаю дыхание. Воздух между нами становится плотным, вязким, как мёд. Его пальцы скользят по моей скуле — медленно, изучающе, словно он хочет запомнить каждую чёрточку. Заправляют выбившуюся прядь за ухо. Я чувствую, как внутри всё плавится, растекается теплом от этого простого, почти невинного прикосновения. Мои губы приоткрываются сами собой. Я вижу, как его взгляд падает на них, как темнеют его глаза.

Он наклоняется. Медленно. Давая мне время отстраниться.

Я не отстраняюсь.

Наши губы встречаются — осторожно, почти робко, словно мы оба боимся спугнуть этот момент. Вкус у него горьковатый, травяной, с едва уловимой сладостью. Я замираю, не дыша, чувствуя только тепло его губ, его дыхание, его пальцы, которые теперь скользят по моей шее, ныряют в волосы. Я тянусь к нему, прижимаюсь ближе, и поцелуй становится глубже, отчаяннее — словно мы оба знаем, что этот миг может не повториться.

Мир сужается до этой минуты. До его губ. Его рук. Его сердца, которое бьётся где-то под моей ладонью — быстро, гулко, в унисон с моим.

Я забываю обо всём — о разломе, о пыльце, о том, что завтра может не наступить. Есть только он. Только его руки, прижимающие меня к себе так, словно я — единственная опора в шторме. Только его губы, которые целуют меня с отчаянием, граничащим с болью.

Пожалуйста, пусть этот миг не прекращается...

И тут дверь лазарета с грохотом распахивается.

— Господин Роберт! Леди Мара!

Я вздрагиваю и отшатываюсь, словно обожжённая. На пороге стоит запыхавшийся Вениам. Его глаза расширяются, когда он видит нас — стоящих слишком близко, с раскрасневшимися лицами и сбитым дыханием. Он открывает рот, закрывает, снова открывает.

— Там... там декан Том зовёт всех в главный зал. Срочное совещание перед походом.

Роберт отстраняется. Я чувствую, как холод мгновенно заполняет пространство между нами — резкий, отрезвляющий.

— Идём, — говорит он коротко и выходит первым, даже не взглянув на меня.

Я выдыхаю и на негнущихся ногах иду следом.

*

Роберт

В главном зале уже собрались все. Дин — собранный, напряжённый, с хищным прищуром почти чёрных глаз. Лиза с малышами на руках — бледная, но спокойная. Том — с неизменной лёгкой улыбкой, которая сегодня кажется вымученной. Несколько старших адептов боевого факультета жмутся у стены. На столе разложена карта с отметкой разлома — алым, пульсирующим пятном в самом сердце леса.

— Итак, — начинает Дин, когда мы с Марой заходим, — Выступаем завтра на рассвете. Путь займёт около суток. Разлом находится в глубине леса, в месте, где граница этого мира истончилась до предела.

— Твари, — добавляет Том, и его голос звучит буднично, словно он говорит о погоде, — Их будет много. Разлом высасывает из мира магию, а взамен выбрасывает этих созданий. Они агрессивны, быстры и не боятся ничего.

Я смотрю на Мару. Она стоит, опустив глаза, сжимая край мантии побелевшими пальцами. О чём она думает? Что скрывает за этим непроницаемым лицом?

— Теперь о главном, — Дин обводит всех тяжёлым взглядом, — Безликий. Он где-то там, у разлома. Мы не знаем точно, в каком он состоянии — бестелесном или уже обрёл форму. Но одно известно наверняка: когда он почувствует наше приближение, он попытается завладеть чьим-то телом. Это его природа — он не может долго существовать без физической оболочки. Будьте готовы. Его сила растёт с каждым часом. Мы должны уничтожить его, и тогда разлом, возможно, закроется сам.

— А если нет? — тихо спрашивает Мара, и её голос звучит странно — слишком ровно, слишком спокойно.

Дин смотрит на неё. Долго. Изучающе.

— Тогда будем действовать по ситуации. Но сначала — Безликий.

Совещание заканчивается. Все расходятся готовиться. Замечаю, как Мара выскальзывает из зала — быстрая, бесшумная, словно тень. Я иду за ней. Она направляется в сторону жилого крыла, но я перехватываю её в коридоре.

— Мара, постой.

Она останавливается, но не оборачивается. Её плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Я подхожу ближе — медленно, осторожно, как к испуганному зверю.

— Что ты скрываешь? — мой голос звучит тихо, почти умоляюще. — Я вижу, как ты смотришь на меня. Как ты молчишь. Ты что-то знаешь о разломе. Что-то, чего не знаем мы.

Она молча оборачивается, но смотрит в пол. Только плечи чуть вздрагивают.

— Посмотри на меня, — прошу я.

Она медленно поднимает взгляд. В её глазах — слёзы, крупные, дрожащие на ресницах. Она смотрит на меня, и в этом взгляде — такая бездна боли, что у меня перехватывает дыхание.

— Я не могу тебе сказать, — шепчет она, — Пожалуйста, не заставляй.

— Почему?

Она качает головой, отступает на шаг. Слёзы уже текут по щекам беззвучно.

— Потому что... — она замолкает, кусает губу, — Просто не могу.

Я делаю шаг к ней, беру за плечи — осторожно, едва касаясь.

— Мара... что бы там ни было, мы справимся. Вместе. Слышишь?

Она смотрит на меня, и в её взгляде что-то надламывается. Она открывает рот, словно хочет что-то сказать, но не решается. А потом просто качает головой, высвобождается из моих рук и уходит — быстро, почти бегом, оставляя меня одного в пустом коридоре.

Я стою, глядя ей вслед, и чувствую, как внутри разрастается холодная, липкая тревога. Она что-то задумала. Что-то, о чём я не имею ни малейшего понятия. И я не знаю, как её остановить.

Мара

Я почти бегу в свою комнату. Захожу, захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол. Ноги не держат. Слёзы душат, но я не даю им воли — зажимаю рот ладонью и просто дышу, часто, поверхностно, пытаясь унять дрожь в теле.

Я чуть не рассказала ему. Чуть не призналась, что я Марьяна Лебедева, что я пришла из другого мира, что моё перемещение тоже питает разлом. Что только я здесь лишняя! Что я — часть проблемы и, возможно, единственное решение...

Я сжимаю в руках сумку, где лежит мешочек с пыльцой мёртвого цветка. Мой билет в один конец.

Нет. Я не скажу ему. Если он узнает, он не отпустит меня к разлому. Он попытается найти другой способ. А времени нет. Завтра на рассвете мы выступаем.

*

Вечер опускается на Академию тихо, почти незаметно. Я стою у окна в своей комнате и смотрю, как последние лучи солнца окрашивают небо в багровые, болезненно-красные тона. Красиво. И жутко. Как прощание.

В дверь стучат.

— Войдите.

Это снова Элла. В её руках — поднос с ужином. Она ставит его на стол, и я замечаю, что руки у неё чуть дрожат.

— Вы не пришли на ужин. Господин Том велел передать, чтобы вы хорошо поели, — говорит она. — И ещё... там Вениам ждёт в коридоре. Хочет поговорить.

Я выхожу. Вениам стоит, прислонившись к стене, и крутит в пальцах какой-то цветок — нежно-розовый, полупрозрачный, с золотистыми прожилками. Увидев меня, он выпрямляется, и я вижу, как он пытается придать лицу бодрое выражение. Получается не очень.

— Мара, — начинает он и замолкает, подбирая слова, — Я... хотел пожелать удачи. И сказать... ты только вернись, ладно? Я ещё не всё тебе показал. Звёзды, помнишь? Мы так и не досмотрели.

Я смотрю на него — молодого, искреннего, с надеждой в глазах, которую он так старательно прячет за напускной весёлостью. И улыбаюсь — впервые за весь день по-настоящему.

— Если смогу, обязательно вернусь.

Он кивает, потом вдруг шагает вперёд и неловко обнимает меня. Я на мгновение замираю. Его объятия тёплые, чуть неуклюжие, пахнет от него уличной свежестью. Ободряюще похлопываю его по спине и молчу.

— Береги себя, — говорит он, отстраняясь, — И... удачи.

Он уходит, а я возвращаюсь в комнату. Сажусь ужинать, но кусок в горло не лезет.

Завтра. Завтра всё решится.

*

Я иду в лазарет, когда коридоры уже пустеют. Внутри полумрак, тишина. Зажигаю магический светильник, достаю из сумки пыльцу и два пустых мешочка с полки — из тех, что мы используем для фасовки трав. Аккуратно, сосредоточенно пересыпаю часть серой мерцающей пыли в один из них, затягиваю и кладу в общую сумку со снадобьями. Второй, с остатками пыльцы, опускаю в карман платья.

Дверь скрипит. Я вздрагиваю.

Роберт стоит на пороге.

— Что это? — спрашивает он, глядя на мои руки.

Я замираю. Мешочек всё ещё у меня в пальцах. Сердце ухает в пятки. Я не ждала его. Не сейчас. Не сегодня.

— Пыльца мёртвого цветка, — отвечаю тихо, и губы у меня дрожат. — Если принять её, душа отделяется от тела. Человек живёт, но не чувствует ничего. Ни боли, ни страха.

Он смотрит на пыльцу, потом на меня. В его глазах — непонимание. Он не знает, зачем мне такое снадобье. Для раненых? Я же сказала — «если принять её». Для себя?

— Зачем оно тебе? — спрашивает он, и голос звучит глухо.

Я молчу. Отвожу взгляд. Чувствую, как по щеке скатывается слеза.

— Мара... — он делает шаг ко мне, берёт за плечи, заставляя посмотреть на него, — Что ты задумала?

Я качаю головой, кусаю губу. В глазах — такая буря эмоций, что у меня самой перехватывает дыхание.

— Я не могу сказать, — шепчу я, — Пожалуйста, не спрашивай, не заставляй.

— Но почему? Я же вижу — ты что-то скрываешь. Что-то, что пугает тебя до смерти.

Я смотрю на него, и в моём взгляде он, кажется, читает ответ — но не понимает его. Он ускользает, как вода сквозь пальцы. Я действительно чего-то боюсь.

— Кто ты, Мара? — шепчет он, — Кто ты на самом деле?

Я молчу. Только влага течёт по щекам, без всхлипов, как вода по стеклу. Он отпускает мои плечи и поднимает руку к моему лицу. Стирает слезу большим пальцем — медленно, осторожно, и я чувствую, как дрожу под его прикосновением.

— Я не знаю, кто ты, — говорит он хрипло. — Но я знаю, что не могу тебя потерять. Не сейчас. Не так.

Я смотрю на него, и во мне что-то ломается — как плотина, не выдержавшая напора воды. Я подаюсь вперёд и впиваюсь в его губы. Поцелуй — отчаянный, жадный, как последний глоток воздуха. Он отвечает, прижимая меня к себе. Одной рукой скользит по моей спине, чувствуя каждый изгиб, вторую запускает в волосы, притягивая ближе, не в силах насытиться.

Я чувствую его желание — оно пульсирует в каждой напряжённой мышце, в сбитом дыхании, в том, как сильно его пальцы впиваются в мою спину. Его пальцы нащупывают край моего платья, но он останавливается. Не так. Не сейчас. Сначала — разлом. Сначала — выжить. А потом...

— Прости, — выдыхаю я, отстраняясь. — Я не могу. Пожалуйста, забудь.

— Мара...

— Просто забудь.

Я выскальзываю из его рук, хватаю сумку и выбегаю из лазарета. Он остаётся стоять посреди пустого лазарета, глядя на закрытую дверь.

Роберт

Я опускаюсь на стул и закрываю лицо руками. В тишине слышно только моё дыхание — тяжёлое, неровное.

— Кто же ты? — шепчу я в пустоту, — Почему мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь?

В лазарете тихо. Только серая пыльца всё ещё мерцает на столе, словно песчинки в последних песочных часах этого мира. Я смотрю на них и понимаю: завтра я буду рядом с ней, что бы ни случилось. Я не позволю ей подвергнуть себя опасности. Даже если для этого придётся заслонить её собой.