Глава 27

Тея Арди

Перенос из портала дома графа в императорский дворец вызывает у меня головокружение и противную икоту, с которой я быстро справляюсь при помощи бытового заклинания.

Просто перекидываю икоту на первого встречного. Им оказывается встречающий гостей – лакей с надменным взглядом карих глаз. Он тут же начинает неприлично громко икать и краснеет под удивлённым взглядом графа Тариона старшего.

Родан же смотрит на меня многозначительно и хмыкает, но ничего не говорит. То-то же.

«Эй, дворец! Не выпустишь меня сегодня, и наступит тебе конец!» – пою мысленно. Кикко, которая тайно отправилась со мной во дворец, мысленно смеётся.

Саламандра снова сидит у меня в кармашке и ежели что, ежели чего, легко сможет устроить спонтанный огненный очаг. Но надеюсь, ничего не случится.

Сам дворец выглядит, как… любой дворец. Много белого, много злата, серебра. Скульптуры взирают на смертных с укоризной. Картины, росписи полны сюжетов из жизни императора и его семьи: охота, балы, военные баталии, магические состязания и другое.

Холл, куда мы входим, переполнен людьми – магами разных уровней в блестящих и дорогих нарядах. Придворные, гости, служащие – все в богатых одеждах, будто мы на бал прибыли.

Интересно, если они сейчас просто в обыденный день такие нарядные, то, как же выглядят в праздники? Боюсь даже представить. Наверное, от блеска и сияния драгоценностей, да парчи ослепнуть можно.

Да-а-а, я в своём наряде совсем не сочетаюсь с местными – сильно выбиваюсь из общества империи Аркас.

Граф Тарион старший что-то быстро, но под пологом тишины говорит главному слуге и тот, выпучив глаза, чинно кланяется и мгновенно скрывается в толпе ожидающих аудиенции императора.

На нас все смотрят с нескрываемым интересом и удивлением.

С удивлением – это из-за меня.

Я делаю вид, что мне интересна вот эта странная статуя, а не разодетые маги.

Скульптура женщины в развевающемся лёгком платье-рубашке тянет руки к небесам и со скорбным выражением на лице что-то от неба ждёт. Что она ждёт? Дождь вызывает? Или о несправедливости вещает? Может быть, горе своё изливает?

У её ног лежит меч.

Хм.

– Очень древняя скульптура. Богиня-Мать, – вдруг говорит у меня за спиной Родан, – она есть воплощение двуединства жизни и смерти, поэтому, у её ног лежит меч.

– Ммм… Ясно, – киваю с умным лицом.

К счастью нам не приходится долго ждать.

Двери в кабинет императора резко распахиваются и слуга, к которому уже обращался граф Тарион, громко оглашает присутствующих:

– На сегодня приём окончен! Все расходитесь! А вас, уважаемые графы Тарионы, прошу пройти…

Я затылком ощущаю неприязненные взгляды и мысли всех тех, кто не попал к императору, а нас за какой-то бездной пригласили, да ещё и ведьму. Ужас! Куда мир катится?

Спокойная фигура императора меня завораживает.

Он плавно и медленно выступает из-за огромного письменного стола. Высокий, сильный, крепкий в чёрном тугом камзоле, чёрных брюках и сапогах. Одежда простая, добротная и сильно отличается от вопиющей яркости всех тех, кто желал попасть пред ясны очи императора Зинона Макеллиона.

Он останавливается в нескольких шагах от нас, – и смотрит на нас спокойным, уверенным, цепким и строгим взглядом, от которого не скрыться, не убежать. А хочется стать маленькой, незаметной, а лучше меня вообще бы здесь сейчас не было.

Невольно вздрагиваю от глубокого голоса императора.

– Надар, это правда? Твой сын нашёл и достал «Лунную слезу»?

Вот теперь я знаю имя отца Родана.

Граф кланяется и говорит:

– Всё так, Ваше Величество. Мой сын нашёл артефакт. Он здесь.

Император переводит взгляд на меня, и я едва в обморок не падаю от этого пронизывающего взгляда. Ох, император очень и очень сильный маг, и сила у него особая – на разум действует. И видно, что этот человек не привык принимать решения на горячую голову. Это плюс. Но минус – его взгляд в отношении меня полон холода и безразличия.

– Значит, вот как выглядит ведьма, что сумела преодолеть ловушки и испытания грота, – произносит он задумчиво.

Я молчу. Слова мне не давали. Император не спрашивал, он просто констатировал факт.

Император подходит к Родану и кладёт ему руку на плечо, сжимает с силой и прохладным тоном говорит:

– Что ж, если мой сын пробудится, то я оставлю эту ведьму в живых. Но уйдёт она с клятвой о неразглашении.

У меня в горле застревает возмущённый вопль. Мне так и хочется заорать, а почему все шишки на ведьму, а?

Кикко, ощущает мой гнев. Да и сама саламандра возмущена. Она мысленно меня спрашивает: «Может, пожар прямо сейчас устроить?»

«Пока что нет. Давай посмотрим по ходу…»

– Идёмте, – командует нам император и ведёт к потайной двери.

Если всё благополучно закончится, то я больше никогда не стану иметь дел с властьимущими. Их проблемы, их тайны, интриги и заговоры – всё это выше моего понимания. Пусть сами возятся в своём болоте… А меня привлекает простор, свобода, природа, а не это вот всё. Бррр просто, жить по законам власти.

* * *

Мы оказываемся в небольшом помещении.

Я осматриваюсь: это длинная, мрачная комната с высоким потолком и одним наглухо зашторенным окном.

С одной стены на меня глядят не менее мрачные лица императорских предков. С другой – пейзажи и сцены охоты.

Это была не роскошно убранная, полная света и простора спальня цесаревича, как должно быть. Это комната для того, кто ни жив и ни мёртв.

Комната слабо освещается магическими светильниками. Свет какой-то тягостный, создаёт ещё более гнетущую атмосферу. Да и запах здесь… Нет, не противно пахнет, но как-то навязчиво. Судя по запаху здесь должно находиться не менее трёх-четырёх сотен роз. Этот запах формирует проклятие-гейс. Его не перебить другими запахами, не выветрить. Он не исчезнет, даже если магию применить.

Приторный запах забивает дыхание, пропитывает одежду, волосы. Мне кажется, он и под кожу въедается.

Ох, нужно было зачаровать наряд и себя саму от запахов всяких, особенно проклятийных. Но уже поздно… Раньше надо было думать, всё же знала я, куда иду и к кому иду.

Увы, но после сегодняшнего посещения красивый сарафан и всю одёжу сжечь придётся. Её уже не спасти, не очистить от «грязи» этой.

Стараюсь дышать не глубоко. Но всё равно запах забивается в рот и нос. Противно.

Стараюсь отвлечься рассматриванием скромной обстановки. Хотя здесь есть только кровать, кресло и небольшой круглый столик рядом с креслом. Всё.

Кровать, на которой «спит» цесаревич выглядит просто. Нет ни балдахинов, ни узоров, никаких красивостей.

На молодого мужчину наложен магический стазис, защищающий от пролежней, застоев и прочих «радостей», возникающих при обездвиженном состоянии.

Этот стазис виден невооружённым глазом: тело цесаревича опутывают тонкие магические нити, светящиеся разными оттенками синего и пульсирующие едва заметно. Это признак того, что пациент ещё жив, но находится на грани.

Лицо цесаревича даже во сне надменное. Унаследованные от отца-императора черты лица правильные, благородные. Губы полные, капризные. Упрямый подбородок с ярко выраженной ямочкой. Ивар Макеллион – тёмный шатен, с выразительным и выхоленным лицом. Его тело, покоящееся на кровати – длинное, сильное, тренированное.

Перевожу взгляд на императора, который опустился в кресло рядом с кроватью сына. На его лице безвольно проявляются такие чувства, как страх, надежда, отчаяние, любовь и горе.

Мне сложно представить, какие бури сейчас царят в его душе, но надо полагать, что он будет рад, если его сын пробудится и проклятие-гейс, которое он заслуженно получил, навсегда исчезнет. И будет в страшном отчаянии, если амулет ему не поможет… И мне от этого тоже будет плохо. Что ж, богинечка, родимая, помоги. Не хочется мне с жизнью расставаться из-за чужой глупости.

Родан и его отец, Надар стоят у изножья. Я же оказываюсь напротив императора, по другую сторону кровати.

– Тея… – глухим голосом зовёт меня Родан.

Император и граф тут же выжидающе смотрят на меня, а я передёргиваю плечами и неверными, подрагивающими от волнения и страха руками, из потайного кармана достаю артефакт.

Камень рассеивает тусклый свет, сияет и пульсирует, словно внутри камня бьётся сердце.

Протягиваю «Лунную слезу» Родану.

Мужчина касается пальцами моей руки, потом берёт в обе руки мою ладонь, зажимающую артефакт и сжимает, словно делится со мной силами или пытается найти во мне подтверждение, что всё получится. А я не знаю, получится или нет…

– Родан, не тяни, – слегка недовольным тоном произносит его отец.

Родан кивает и забирает у меня «Лунную слезу», подходит к своему другу и медленно, затаив дыхание надевает на него артефакт. Император поддерживает голову сына.

И когда артефакт уже на цесаревиче, когда Родан убирает от амулета руки и делает шаг назад, все мы замираем, дышать перестаём. И, кажется, напряжение вмиг наполняет небольшое помещение. Воздух становится плотным, сладость от проклятия, кажется, ощущается ещё сильнее и явственнее.

«Лунная слеза» сначала всё так же сияет и пульсирует, первые минуты две или три, что кажутся нам вечностью, ничего не происходит, но потом…

Потом нити стазиса вдруг рвутся! Тело цесаревича выгибается, будто в страшной судороге, руки и ноги дёргаются, заходятся в конвульсиях, голова запрокидывается назад, страшно обнажив шею, будто вот-вот ещё чуть-чуть и переломится. Рот раскрывается в беззвучном крике и с губ слетает страшный сиплый, хриплый полувздох, полустон.

Я делаю несколько шагов назад и непроизвольно закрываю рот руками, чтобы от испуга не закричать. Хочу закрыть глаза, но не могу, смотрю, и в мою память врезаются эти страшные минуты.

Император вскакивает и кричит, чтобы срочно звали лекаря.

Граф Тарион старший трясёт за плечо сына, а Родан просто стоит над телом друга и стиснув зубы, смотрит, чуда ждёт.

В ушах у меня шумит, это грохочет моё собственное сердце.

– Немедленно… – слышу обрывки криков императора. – …сними с него эту дрянь!

Император пытается взять амулет и снять его с сына, но не может его захватить. «Лунная слеза» словно призраком стала. Родан надел, Родан и снять может, но он не торопится этого делать.

– Сын! Слышишь меня? Сорви с него эту проклятую вещь! Ты же видишь, что происходит! – надрывно почти кричит на него граф.

Вбегают двое лекарей, отодвигают императора и графьёв, пытаются цесаревича успокоить, но не выходит. Мужчину просто «выкручивает», «ломает», он стонет, хрипит…

Это страшное, ужасно неприятное зрелище. Мне бы уйти, сбежать, но не могу.

«Пора пожар устраивать?» – мысленно спрашивает меня Кикко.

«Нет, малышка, нельзя. Точно не сейчас», – отвечаю саламандре.

Она крутится у меня в кармане, ей здесь тоже не нравится. Она ощущает эманации проклятия и дыхание смерти, которая давно ждёт…

И как резко и неожиданно началось с цесаревичем это страшное действие, так же неожиданно всё заканчивается. Он вдруг перестаёт биться в судорогах, он замирает, лицо становится спокойным… И он сам делает глубокий вдох и длинный выдох, а затем медленно раскрывает глаза и говорит сипло:

– Пить…