Глава двадцатая

Я лениво потянулась и зевнула. Просыпаться не хотелось; было либо очень рано, либо слишком пасмурно, и комната наполовину погрузилась в полумрак. Я до конца не поняла, что именно меня разбудило, потому повернулась на бок, прильнула к Владимиру и закрыла глаза, пытаясь задремать.

Вчера вечером мы пришли к выводу, что гостевая спальня мне ни к чему. Теперь, когда мы уже не просто фиктивно вместе, к чему всё это.

Мужчина сквозь сон прижал меня к себе покрепче. Его ладонь как будто случайно скользнула по моему бедру. Я вздрогнула, терзаемая одновременно вспыхнувшим смущением и желанием прильнуть к мужчине ещё ближе и сполна насладиться его прикосновениями…

Внизу что-то загремело.

Я открыла глаза.

В комнате было всё также наполовину темно. Владимир лежал рядом, кажется, так и не проснувшись. Неужели Богдана?..

Я привстала на кровати и посмотрела на часы. Те стояли на прикроватной тумбочке. Стрелки едва заметно светились, позволяя даже в полумраке без особых усилий понять, сколько времени.

Полдевятого.

Обычно в такое время Богдана ещё спала, да и я ни разу не видела, чтобы она с утра пораньше бросалась шкодничать, но мало ли?

Вдруг я ещё плохо знаю ребенка, а она перевернула внизу какую-нибудь вазу и сейчас может порезаться осколками?!

Нет, конечно, я не помнила, чтобы у Владимира по квартире были расставлены вазы или прочие легко бьющиеся предметы, но лежать в кровати больше не могла.

Я выскользнула из постели, стараясь не будить мужчину – понимала, что после вчерашних разборок сначала с моей теткой, а потом с моими же тараканами он устал, да и недавняя дорога из Карпат в Киев точно не добавила ему сил, – нашарила халат и, поспешно завернувшись в него, поспешила вниз.

– Богдана? – позвала даже, но тихо.

Грохот повторился.

Я поспешила вниз, ступая босыми ногами по теплым полам, не увидела ничего подозрительного в гостиной и бросилась на кухню, понимая, что вот там как раз полно опасностей для ребенка…

Но ребенка внизу не оказалось.

Вместо этого я увидела Евгению Петровну, которая как раз мыла плиту. Грохотали, очевидно, кастрюли, которые она перекладывала с места на место.

– Вот же, безрукие, – бормотала себе под нос женщина. – На день пришла, а уже перекрутила всё на свете, а мне потом прибирайся…

– Извините, вы не могли бы не греметь так сильно? Все ещё спят, – выпалила я, не успев сдержаться.

Обычно мне было бы стыдно делать замечание пожилой женщине, но эти слова как-то сами по себе сорвались с языка, я даже не до конца понимала, как это произошло.

Евгения Петровна вздрогнула и стремительно повернулась ко мне.

Взгляд женщины удивленно мазнул по мне, на щеках появился едва заметный румянец, свидетельствовавший скорее о том, что у неё поднялось давление, чем о смятении. Наверняка Евгения Петровна не с особой радостью переставляла кастрюли на полках, уничтожая следы моего «хозяйничания».

– Не ожидала тебя здесь увидеть, – отметила она, внимательно глядя на меня.

Я почувствовала себя неловко. Халат, подаренный мне Владимиром, был не слишком откровенным, не из разряда тех, что носила Лариса, едва достигавших до середины бедер, но всё равно – не огромным банным, который я прежде затягивала на себя.

Владимир нагло его отобрал, сказал, что то только для ванной, а я…

Подумала, что даже утром хочу быть для него красивой, почему нет?

Тем не менее, взгляд Евгении Петровны, направленный на мои голые до колен ноги, можно было назвать каким угодно, но только не доброжелательным.

– Я здесь живу, – отметила я.

Прозвучало неубедительно.

– И давно? – хмыкнула Евгения Петровна.

– Нет, недавно, – я постаралась не поддаваться на провокацию и ответить максимально спокойно. – Но кастрюлями всё равно прошу не греметь. Владимир ещё спит.

– Так и складывать их абы как не следовало, – пожала плечами женщина. – Здесь готовлю и убираюсь я.

– Вчера вас не было, у вас был выходной. Не могла же я оставить Владимира и Богдану голодными, – я не смогла скрыть удивление в голосе.

– Это что, – Евгения Петровна прищурилась, – обвинение?

– Нет, зачем обвинение? – как бы я ни старалась оставаться предельно спокойной, мне это давалось очень непросто, особенно учитывая то, как эта женщина задавала мне вопросы. – Я просто констатирую факт. Сложила кастрюли так, как было удобнее.

– В этом доме у всего, – Евгения Петровна смерила меня презрительным взглядом, – есть своё место!

– Вне всяких сомнений, – раздался за моей спиной мягкий баритон Владимира, – у всего в этом доме есть своё место. Но кастрюли – и не только кастрюли, – его, кажется, забывают.

Лебедев остановился рядом со мной и обнял меня за талию. Я невольно прильнула к нему, вновь почувствовав себя защищенной.

Евгения Петровна сжала губы так крепко, что они превратились в одну тонкую линию. Было видно, что замечание Владимира пришлось ей не по душе, но спорить с непосредственным начальником она всё-таки не решалась.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Понимала, что Владимир запросто вышвырнет её с работы, если его что-то не устроит.

Я была совершенно не склонна подталкивать Владимира к тому, чтобы уволить кого-то. Евгения Петровна мне, конечно, не нравилась, но не могла ж я из-за личных симпатий и антипатий вредить человеку!

Но она наверняка была совершенно иного мнения. И, возможно, не преминула бы уколоть меня ещё раз при возможности.

– Я привыкла, что на этой кухне готовлю я одна, – немного смятенно промолвила наконец Евгения Петровна.

Найти другой ответ она явно не смогла.

– Я понимаю. Но Таня – моя невеста, и она имеет полное право пользоваться этой кухней и распоряжаться ею, – серьезно произнес Владимир. – И я очень надеюсь, что никто её в этом праве притеснять не может.

– Господи, да как можно!

Евгения Петровна хихикнула, но прозвучало это как-то очень жалко и одновременно иронично. Было видно, что женщина с трудом справляется со своими эмоциями.

Она постояла немного на месте, теребя свой белый накрахмаленный фартук, удивительно чистый, а потом вернулась обратно к кастрюлям.

– Просто. – забормотала она, – я привыкла к тому, что всё как-то по одному лежит. Тут целая система…

– Ну вот и расскажите Тане эту самую систему. И если она сочтет её удобной, будет пользоваться. Или придумает новую, – пожал плечами Владимир.

– Да-да, – закивала Евгения Петровна. – Конечно…

– Что у нас на завтрак?

Было видно, что Владимиру хотелось уйти от неприятной темы. Он явно не испытывал большого удовольствия от того, что вынужден был обсуждать с Евгенией Петровной подобные темы. Она и сама разнервничалась.

Видя, как пошла пятнами шея женщины, я даже запереживала, не станет ли ей плохо. Всё-таки, возраст, давление… Не хотелось бы стать причиной чужого сердечного приступа.

Но Евгения Петровна выпрямилась и вроде как вновь приобрела более равномерный оттенок лица, а за сердце не хваталась, из чего я сделала выводы, что это у неё нервное. Оставалось надеяться, что она успокоится, и никакой вред её здоровью причинен не будет.

– Оладушки сделаю, – сообщила женщина. – На кефире…

Владимир бросил на меня быстрый взгляд. Я б даже не заметила этого, если б в этот момент сама не посмотрела на мужчину, совершенно случайно, просто не зная, куда деть взгляд.

Оладьи на кефире…

– Евгения Петровна, – мрачно промолвил он, – у Тани аллергия на кефир. Мы это уже обсуждали. Приготовьте что-нибудь другое.

– Да ведь я сама могу себе что-то другое сделать… – запротестовала я тихо, но Евгения Петровна, которая и так едва не взорвалась от гнева, тоже поспешила вставить свои пять копеек.

– Ну, так я теперь, наверное, отдельное меню придумывать должна! – воскликнула она. – Не могу ж я одни яичницы делать на завтрак!.. Что ж такого, это просто оладьи…

– Таня уже говорила, что у неё аллергия. Я понимаю, вы пожилой человек, могли сразу не запомнить, – ледяной голос Владимира резнул слух. – Но больше никаких оладий на кефире, надеюсь, вы это усвоите. Тем более, я их тоже не люблю.

– Хорошо, – буркнула Евгения Петровна.

Она отвернулась к плите и вновь принялась что-то переставлять. За грохотом посуды я смогла расслышать её бормотание:

– А раньше ел, аж за ушами трещало, и Дашенька их так любила, так любила…

Слишком сложная фраза, чтобы мне послышалось – но я всё-таки надеялась, что Владимир этого не услышит.

Услышал.

Он повернулся ко мне, демонстративно игнорируя Евгению Петровну, и ласково промолвил:

– Тань, ты первой пойдешь в душ или второй?

– Как хочешь, – смутилась я от такой резкой перемены темы.

– Тогда иди первой. Я сейчас расскажу Евгении Петровне меню на день, ладно?

Я кивнула, надеясь, что меню всё в самом деле ограничится, и я не стану причиной скандала, и первой выскользнула из кухни.

Однако далеко уйти не успела – увы, но услышала первые фразы зарождающейся ссоры:

– И долго вы собираетесь тыкать Татьяне вкусами Дарьи? Вы считаете меня глухим, Евгения Петровна, или тупым?

Мне надо было уйти. Сейчас же. Я не имела права подслушивать чужой разговор. Но меня словно пригвоздило к стене; я прижалась к ней спиной, закрыла глаза и уговаривала себя идти дальше, но поздно.

Когда-то одна моя одноклассница со смехом говорила: подслушивать плохо, но если уж что-то случайно услышала, то лучше попытайся понять контекст. Я тогда её осудила, сказала, что так поступать ни в коем случае нельзя.

Даже если услышала отрывок фразы – закрыть уши и уйти подальше.

А сейчас поняла, что не дослушать не могу. Почему-то мне буквально надо было знать, о чем там Евгения Петровна говорила Владимиру.

Она не скрывала, впрочем, своих чувств. Ответила не шепотом, а вполне громко:

– Я здесь уже много лет работаю, и всё всегда было хорошо. Володя, вы мне с Дашенькой и Богданочкой как родные! А теперь пришла какая-то чужачка и всё рушит…

– Таня – моя невеста! Не чужачка, а невеста. Я её люблю! И я не потерплю, чтобы в моём доме кто-либо указывал ей место, ориентируясь на свои собственные представления об иерархии.

– Невеста! Мало ли в жизни невест, – горестно вздохнула Евгения Петровна. – Так что ж теперь, позволять ей на голову вылезть…

– А вы считаете, – ядовито поинтересовался Владимир, – что страдать от аллергии – это на голову вылезать? Вы ж прекрасно помните, что я просил ничего не готовить на кефире. И кастрюли эти! Да я складывал их абы как и никогда не слышал ни одной претензии в свою сторону…

– Это другое! Ты здесь хозяин, Володенька…

– Евгения Петровна. Таня здесь тоже хозяйка.

– Знакомы без году неделя! А вот Дашенька…

– Замолчите!

Я вздрогнула и невольно втянула голову в плечи. До этого я всего раз видела, как Владимир в самом деле сорвался на крик – тогда, с репортерами. В остальном ему была характерна сдержанная, спокойная манера. Мужчина скорее цедил слова, чем выплевывал их кому-то в лицо.

И вот, крик.

Ему всё ещё больно, я понимала. Представляла себе, как он сейчас стоит, побелевший, рядом с Евгенией Петровной и смотрит на неё ненавидящими глазами. Вспоминает о Дарье?

Мне и самой было больно. Больно от осознания, что эта травма навсегда останется между нами, и хорошо, если не перерастет в пропасть. А что, если Владимир действительно не отпустил жену?..

– Я же вижу, – заворковала Евгения Петровна, – я же вижу, Володенька, как тебе плохо… Да, она внешне на Дашу похожа, может, даже при тебе притворяется такой же… Но все эти девицы, они ушлые и только пытаются нажиться на твоём горе. Ты же сам в глубине души всё это знаешь…

Я закрыла лицо ладонями.

Так вот как она обо мне думает?

Я видела фотографию Дарьи. Не сказать, что мы сильно похожи, может, только глазами – они у меня были синими, как и у неё. Но разве это повод называть девушку своей избранницей и едва ли не тащить её под венец? Вряд ли. Мне казалось, Владимир не такой.

Но теперь, когда слова Евгении Петровны достигли моих ушей, я уже так не думала. Склонная утрировать и драматизировать, я стояла, обхватив себя руками, и мелко дрожала, искренне пытаясь убедить себя: всё будет хорошо, Владимир так не думает.

– Нажиться на моем горе?! – вспылил он, но потом заговорил тише. – Евгения Петровна, все люди, которые были рядом с нами и умерли, оставляют в нашем сердце след. Особенно любимые. Просто взять и забыть, перечеркнув прошлое, невозможно. А вот жить дальше – более чем. Я знаю, что вы любили Дашу, в своё время сильно поддерживали её. И я её тоже любил. Но тонуть в этом вечно я не могу. Я потерял жену, когда мне было тридцать. У меня маленький ребенок на руках. Вы считаете, что мы оба не заслуживаем перелистнуть эту страницу и просто идти дальше?

– Я всего лишь…

– Я не ищу Даше замену, потому что люди вообще не заменяют друг друга! Это не пылесос! И не сотрудница, выполняющая определенный набор обязанностей! Это человек, живой человек, и если Таня находится здесь, она тут не потому, что она чья-то копия – тем более, это не так! – она тут потому, что я испытываю к ней чувства. А вы своим поведением специально пытаетесь её уязвить и сделать больно. И если это ещё раз повторится, я вышвырну вас с работы, и то, что вы – подруга моей бывшей тещи, меня никак не остановит.

– Володенька, – запричитала Евгения Петровна, – я ведь столько тебя знаю, я к тебе как к родному…

– Не надо относиться ко мне как к родному, – оборвал он, говоря всё также строго. – Не надо. У меня для этого есть моя мать. Я ценю ваше уважение и вашу преданность делу, но вы здесь работаете, а не помогаете по дружбе, и я имею полное право требовать определенного отношения ко мне, к моим решениям и к моей невесте. А Таня здесь не сотрудница, а хозяйка. И она имеет право хоть на голову себе надеть эти кастрюли. И определять меню она право тоже имеет, это нормально, когда человек просит готовить то, что ему можно. Надеюсь, вы меня поняли. А теперь разговор окончен, я вынужден уйти.

Я вздрогнула и, поняв, что Владимир идет сюда, наконец-то отклеилась от стены и умчалась в душ.

Я так спешила, чтобы не занимать ванную надолго, что даже не стала ждать, пока прогреется вода, текущая из крана. Забралась прямо под холодные струи, не боясь, что могу потом из-за этого простудиться, и простояла так, наверное, всего несколько минут. Вытиралась тоже поспешно.

Из ванной выскочила, как будто за мной гналась целая стая диких собак, заскочила в спальню и натянула на себя одежду со скоростью солдата-строковика. Владимира поблизости не оказалось, и я была этому рада.

Да, он яростно защищал меня, но я представляла себе, насколько сейчас мужчине было больно. И насколько ему не хотелось нынче кого-либо видеть.

Евгения Петровна как будто невзначай прошлась по самым болезненным точкам его биографии. Напомнила о жене, попыталась внести разлад в наши отношения…

Значит, она – подруга матери Дарьи и Ларисы? Это многое объясняет, и её вольности тоже. Но… Это также подтверждает и то, что мне никогда с ней не подружиться.

Не то чтобы я стремилась. Мне хотелось иметь с этой женщиной нормальные человеческие отношения, иметь возможность не бояться каждой тени в доме.

Но стоило ли на это надеяться после её разговора с Владимиром?

Точно нет.

Скорее всего, Евгения Петровна искренне возненавидит меня и будет считать, что она в своём праве. Ведь я в какой-то мере посягнула на территорию, которую она считала своей.

Отвратительно.

Пытаясь отвлечься от дурных мыслей, я отправилась к Богдане. Накатывавшая было на меня истерика заметно отступила, и теперь я чувствовала себя гораздо спокойнее, точно не испугала бы ребенка.

Малышка как всегда легко и радостно потянулась ко мне, и я окончательно пришла в норму. Всё-таки, как хорошо, когда есть маленький человечек, который будет любить вопреки всему.

Просто за то, что ты любишь его.

Мы с Богданой уже по привычке весело провели утренние гигиенические процедуры и пошли завтракать. На кухне вновь горой высилась Евгения Петровна; она громыхала какими-то тарелками и делала вид, что не замечает ни меня, ни малышку, но, когда я попыталась добраться до плиты, преградила мне дорогу.

– Это мои обязанности, и я намерена выполнять их, – твердо заявила она, скрещивая руки на груди. – И не хочу, чтобы потом обо мне говорили, будто я ничего не делаю, и уволили из-за этого.

– Я всего лишь хотела приготовить Богдане завтрак, – промолвила я. – И причем здесь обязанности и их выполнение? Я забочусь о ребенке.

– Я способна сделать это и сама, – решительно промолвила Евгения Петровна. – Через полчаса всё будет.

– Аму! – запротестовала Богдана, привыкшая есть чуть раньше.

– Это собьет режим, – строго промолвила я.

– Иначе я не успею, – пожала плечами женщина. – Не всё готовится так быстро, как оладьи.

На этих словах она решительно отвернулась от меня и вновь занялась приготовлением завтрака. Я замерла на несколько секунд, пытаясь подобрать слова, с которыми хотела бы к ней обратиться, и велела себе не нервничать.

Всё нормально. Владимир на моей стороне, а я в своём праве. Я не просто фиктивная невеста, он признавался мне в любви.

Да, пусть пока что официально не звал замуж. Ну и что? Это не имеет значения! Мы с Владимиром любим друг друга. Я забочусь о Богдане, она меня принимает.

Я решительно коснулась плеча Евгении Петровны, привлекая её внимание, и промолвила:

– Владимир предупреждал вас касательно всего, что вмещает в себя молочные продукты, заранее. Я понимаю, что вы недовольны, вам не нравится перестраивать меню. И я вам тоже не нравлюсь. Это нормально. И то, что вы считаете, будто меня здесь не должно быть – тоже нормально. Я не могу повлиять на ваши симпатии и не собираюсь этого делать. Но ребенок из-за чьих-либо амбиций страдать не должен. Потому я предлагаю вам решить всё мирно и просто позволить мне приготовить эту кашу. Я не собираюсь бежать к Владимиру по этому поводу, жаловаться на вас или делать что-то ещё в подобном роде. Но постоять за себя могу. И за Богдану – тем более.

Евгения Петровна отвернулась.

– Готовьте, хозяйка, не смею мешать, – буркнула она.

Я ничего не ответила. Не сказала, что я ей не хозяйка, что подобное отношение меня обижает. Уже поняла, что просить более теплого отношения к себе нет смысла, я всё равно его не дождусь.

– Права была Ларисочка, – пробормотала женщина себе под нос, наблюдая краем глаза, как я готовлю Богдане завтрак. – Подобрал на свою голову…

– У меня отличный слух, – отрезала я, – и я готова уважать ваше мнение только тогда, когда вы, за исключением необходимости, будете держать его при себе.

Подобный ответ был для меня очень жестким, я никогда не вела себя подобным образом. Но время, проведенное с Владимиром, и услышанный краем уха разговор, заставили меня немного переменить отношение к происходящему. Я поняла: если сама себя уважать не буду, то никто не станет. Евгения Петровна всё равно будет меня ненавидеть, но так она по крайней мере не станет выражать своё недовольство прямо в лицо. Может быть, так нам проще будет смириться с существованием друг друга, если я прямо покажу ей, что о меня нельзя вытирать ноги?

Я понимала, что мне может быть очень сложно. Но ради своего счастья, ради маленькой Богданы и Владимира впервые в своей жизни всерьез была готова бороться до последнего.