6. Спят усталые собачки

Юпи нагуляла сон. И теперь сладко сопела на подушке, на полу, как самая примерная девочка. Возможно, собаку усыпила шутливая перебранка людей, с которыми ее свели непредвиденные обстоятельства, новогоднее чудо или просто недоразумение. Последнее точно относилось к нашей с Гогой встрече — живи мы еще хоть четверть века в одном городе, пересечься была бы не судьба, как двум параллельным прямым. Но Новый год сделал свое поганое дело… Познакомил нас. Нет, просто свел вместе. Хотя бы наши руки…

Я сделала шаг назад, Гай остался на прежнем месте, точно прирос к полу. Руки вытянуты, словно для детского танца. Если начнём кружиться, то синяки на всех частях тела гарантированы: не по его запросам квартирка, ну и не по запросам моего внутреннего мира кавалер. Но тогда откуда-то взялась легкая свобода, которую я вдруг почувствовала подле человека, о котором не знаю ничего, кроме имени. Или дело в отсутствии свитера? Или связи с внешнем миром…

— Ты своим звонить не будешь, а вот мне может позвонить мама… — поджала я губы.

Вовремя вспомнила, что нахожусь совсем не там, где обещала быть.

— Будем врать, — не раздумывая, ответил Гай. — Ты врать умеешь?

В глазах смех, в голосе — серьезность. Боже, как у него получается совместить несовместимое?

— Нет…

Никаких больше серьезных разговоров, надменных лиц, никаких фи и фа-с — мы встретились случайно, а разойдемся запланировано завтра, если… Ну, если не случится дачи.Тогда послезавтра. Никаких селфи, никаких “чек-инов” в соцсетях, никаких воспоминаний — все будет чисто. Чисто физиология. А вот физиономия говорила о том, что Гога счастлив, но счастье его вызвано не близостью со мной, а тем, что теперь мы одни — пусть и с собакой, но спящей.

— Напишу маме, что мы смотрим фильм… Мы с подругой. Я не сказала ей, что все отменилось, чтобы она не нервничала, что я одна встречаю Новый год.

— Она бы очень нервничала…

Улыбается и остается серьезным — как? Как…

— Ну да… Звонила бы мне каждые пять минут, чтобы я не чувствовала себя брошенной. А я впервые выпроводила ее с друзьями на курорт. Может, такого вообще больше не повторится — какое право я имею портить ей воспоминание всей жизни! Когда-нибудь я ей расскажу, как встретила Новый год… Лет так через…

— Через два часа новый год… А мы не жрали…

Зато ржали. И ржем сейчас. Какое-то безумие… И это мы трезвые.

— За два часа шампанское выдохнется… — попыталась я отсрочить момент возлияния.

— Или рванет бутылку… — смеялся Гай, по-прежнему стоя у стойки по стойке смирно.

— Сухой закон до конца года? — улыбалась я с ним в унисон.

Нет, это не сон… Елочка горит, собака спит, мы… Да кто ж поймет, что мы делаем… И чем занимаемся. Дурачимся!

— У тебя сок есть? — вопросы задаем, вот, что делаем или делаю, хотя бы я.

— Минералка с лимоном подойдет?

— Это на утро надо бы поберечь, но можно и в обратном порядке. Обратный отсчет нового года уже пошел?

— Уже пошли мы… За стол. Ну? — и Гай подтолкнул меня к столу. Я попятилась, но ничего не снесла. Гай меня не отпустил, держал за локти, обводя вокруг стола, точно в танце. Только без музыки — извне, достаточно было внутреннего мотива сердца или желудка. Или другого — более важного в любви органа.

— Сейчас…

Он посадил меня на стул и направился к холодильнику. Переместил шампанское из морозилки на дверцу, а на стол выставил две небольшие бутылочки с зелеными этикетками, на которых красовался желтый лимон, точно новогодний шарик.

— Тост?

Это скала я, поднимая бокал с пузырящейся минералкой.

— За старый год будем пить, как язвенники и трезвенники, — поднял свой Гай. — Зато в Новом оторвемся… Не сомневайся!

Я кивнула.

— Маме пиши по-трезвому, чтобы не испугать, — протянул мне телефон мой сотрапезник только после второго салата. Пришлось облизать пальцы, потому что рано было портить тканевую красоту под тарелкой — Новый год же еще не наступил. А взглядом хозяин квартирки уже придавил меня к спинке стула, прошил насквозь за пальцы, так нечаянно посетившие мой рот.

“Мам, мы что-то устали и собираемся завалиться спать до полуночи. Дашка не хочет показываться, я — тоже…” — ну и где я врала? Ну, может, только во времени. Два часа же мы за столом не просидим. Точно спать завалимся. А как же шампанское? Ну, у меня и без него крышу снесло… Как бы… Как бы не так!

Я отложила телефон, но Гай тут же поднялся и спрятал его под свитер, подальше от моих рук и глаз.

— Все, до следующего года один хардкор, — вернулся он от барной стойки за стол. — С горячим. Ты греть мясо будешь? Или решила салатиками откупиться?

Я ничего не решила — он решил все за меня. Запихнул вместе с собакой в мешок и притащил к себе, точно Леший, сперший мешок Деда Мороза из-под елки.

Меня, конечно, из-под палки никто не гнал к плите. Я пошла по собственному желанию, даже голод не подгонял. Или подгонял — да не тот, который притупили салатики, а тот, который заострили запахи совсем не жаркого, а жарких объятий и сладковатых ароматов Франции или какой другой заморской страны, потому что тройной советский я бы определила за километр, как человек, создающий свои смоляные шедевры в строительной маске.

Помешивая на сковородке мясо с картошкой, я переворачивала заодно и мысли в голове, пытаясь понять, чего же больше хочется — оказаться с Гаем в постели или уже наступления завтрашнего дня, чтобы оказаться от этого дома и этого незнакомца на безопасном расстоянии.

Знакомство мне не предлагали, так что частица “не” навсегда останется при Гае: не позвонит, не пригласит, не вспомнит… Главное, чтобы избежать ее ночью, но если даже и не получится, то пусть она прилипнет к наречию “плохо” — все у нас будет неплохо, потому что по отдельности плохо нам уже было. Ему, без сомнения, тоже, если мне так долго пришлось растапливать его злость, но лед сошел и засияла улыбка.

— Что? — спросила с вызовом, обернувшись, когда от его пристального взгляда зачесались лопатки.

— Ты — красивая, — протянул Гай, отодвигая свой стул ногой от столика. — Я тебе это говорю, чтобы ты не сомневалась в себе. Сомневайся в нас — мужиках, в которых “жи” можешь заменить на “да”, смысл не поменяется, даже усилится — да!

Он перестал улыбаться и начал смеяться.

— Что смешного? — спросила, отвернувшись от него обратно к плите лишь на секунду, чтобы проверить пальцем температуру мяса.

— Я смеюсь над мудаками, которые подарили мне тебя на эту новогоднюю ночь… Не, ну я серьезно — молодая, красивая, временами даже смешная — чего еще надо?

— Я готовить не умею, — выключила я под сковородкой индукционную конфорку.

— С подругой, которая умеет готовить… — продолжил он свой список после моей реплики. — Не, ну я реально не понимаю…

Гай снова придвинулся к столу, возложил на него локти и продолжил меня рассматривать. Захотелось перевернуть ему на голову содержимое сковородки и подытожить урок хорошим подзатыльником. Он был прав, когда не хотел давать мне оружие поражения головного мозга у мудаков…

— Ешь! — я водрузила сковородку в центр стола и села. Нога на ногу.

— Самообслуживание? — приподнял брови Гай.

— С чего вдруг? Распределение обязанностей.

— Я тебе хоть немного нравлюсь?

Я даже опешила от такого перехода на… Личности! Просто отлично — шутим, смеемся и бац, подсечка…

— А какое это имеет значение? — проговорила я, жалея, что поставила орудие возмездия в середину стола.

— Для меня — большое. Неприятно сознавать, что я просто мужик и все…

— А мне? Приятно? Что я просто баба и тебе просто скучно было остаться одному на ночь? Сколько у тебя женщин было? Не считал? Или в какой-то момент просто сбился со счету?

Я тоже поставила локти на стол.

— Тебе это важно?

— Если бы мне не было важно, не задавала бы вопросы…

— Девушки давно не было, обходился блядями, как бы так… Устраивает такой ответ?

— Ну и как мне это воспринять в качестве комплимента? — заерзала я на стуле. — Не подскажешь? С какого угла посмотреть на твое заявление?

Гай резко убрал руки и снова оттолкнулся ногой от стола.

— Тебе серьезно так важно полностью вынести мне мозг перед ночью? Я не сплю у бабы на груди — не переживай, и с полной башкой меня вынесешь…

— Уверен, что твой мозг так много весит?

— Много стоит.

— Ну… Спрос рождает предложение, особенно, когда он исходит от родителя и лень искать альтернативу…

— То есть на роже у меня написано, что я — дурак?

Не знаю, что написано, но надписи “я счастлив” там больше не было. Прибить бы сейчас хотя бы табличку “мне хорошо” или “неплохо”…

— Ухаживать не будешь, да? — не унималась моя прорезавшаяся так некстати сквозь мужской голод женская гордость.

— А что я должен сделать? — повысил голос несчастный Гай. — Среди ночи тебе корзину роз раздобыть? Или фигурно нарезать ананас? Я собирался это сделать вообще-то!

Гай вскочил и ринулся к окну, где в углу в вазе как раз и прятался ананас.

— Я вообще-то про мясо говорила… — произнесла тихо, действительно чувствуя голыми плечами электрическое поле, подзаряженное ненужной перебранкой. — Мог бы хотя бы по тарелкам разложить.

— Тогда выражайся понятнее! — обернулся он с фруктом в руках. — Мяса можешь сама себе положить!

— Могу… Все могу…

— И это тоже можешь сама сделать. Я посплю на диване…

— Ну, может, хватит?! — вскочила я со стула. — Ты когда бабу трахать приводишь, ты с ней даже не разговариваешь, что ли? На отвлеченные темы… — закончила уже довольно-таки тихо.

— Слушай, — стоял он с ножом в руках надо мной и ананасом. — Ты, кажется, еще ни на одну минуту не заткнулась. Я слушаю. Вам же слушатель нужен, а не собеседник…

— Неплохо в бабах разбираешься…

— Не жалуюсь и никто не жалуется…

И не жалеешь никого — даже ананас. Мне бы тоже так же мастерски свернул шею, как ему — хохолок. Я не смотрела, как он чистит ананас, смотрела в пустую тарелку. Потом поднялась и отнесла грязные маленькие из-под салатов в раковину. Там и осталась стоять в метре от хозяина, вдыхая теперь перебивающий все другие сладкий аромат экзотического фрукта.

— Извини.

Я машинально отошла от раковины — думала, Гай хочет слить в нее ананасный сок с разделочной доски, а оказалось, что он никуда не собирался идти, даже головы ко мне не повернул.

— Ты тоже извини, — ответила, смотря на пустой стол.

Нет, полный — куда нам столько съесть! Только без нас, с пустыми стульями. Мы непонятно где были, каждый на своей орбите, не пересекаясь даже вскользь.

— Странно, что Юпи не боится звуков петард, — сказала я, не поворачивая головы в сторону окна, за котором уже который час запускали салюты.

— Просто устала, как собака.

В голосе Гая не слышалось смеха — может, он и не пытался шутить. Я тоже устала, как собака, от одиночества. Мне даже не секса хотелось, а участия — разнообразия, а то либо рабочий стол, либо ярмарочный прилавок, либо вылазки в город в бабской компании — и мамины косые взгляды и невысказанные вопросы, что я думаю о своем будущем? Ничего не думаю — будущее наступит без моего на то желания. Как в детской восточной сказке: скука, разбойники, скука…

— Отойди!

Теперь Гаю действительно потребовалась раковина, и я вернулась за стол, на котором поверх тканевых салфеток белела теперь только одна большая тарелка — одна для каждого, а не на двоих.

— Хочешь ананаса? Или убрать в холодильник до Нового года? До шампанского?

— Убери…

Не знаю, ничего не хотелось — навалилась апатия, придавила, точно могильным камнем. Почему я просто не могу расслабиться в хорошей компании на один вечер, на одну ночь и, может, даже на один день, первый день нового года. Возможно, он и задаст нужное направление оставшимся триста шестьдесят четырем дням, чтобы они перестали утомлять рутиной.

— Не поухаживала, — присел Гай к своей пустой тарелке и не взял ложку, специально оставленную мною в сковороде. — Открой рот.

Он взял вилку и наколол в нее мясо, чтобы протянуть через стол.

— Зачем? — спросила уже с полным ртом.

— Чтобы меньше говорила. И вообще хватит жрать, а то уснем до Нового года, как Юпи.

— Устал?

— От тебя — очень. С непривычки. Особи женского пола, которые бывали здесь до тебя, знали, зачем пришли, и я знал, зачем их привел. Сейчас ни ты, ни я не в курсе, что тут делаем. Если только собаку охраняем… Да и то вопрос — кто кого: может, это она — нас, чтобы мы друг друга не сожрали.

— Жалеешь, что пригласил меня?

Я не смотрела на него с вызовом — скорее устало, просто устало. Он даже зевнул, на меня глядя.

— Жалею. Но что поделать — уже пригласил, — Гай наколол теперь кусочек картошки с золотистой корочкой, щедро посыпанной травами и смесью перцев, и я снова покорно открыла рот. — Нужно как-то спасти эту ночь. Есть идеи?

И он наколол еще один кусок мяса, но отправил на этот раз в собственный рот. Ничего, хоть с одной вилки ели, но, к счастью, не с ножа…

Быть на ножах в новогоднюю ночь — верх глупости и самонелюбви: ну кто же саморучно возьмется портить себе праздник? Только идиот! Вот мы такими и были — нас познакомили, нас накормили, нас наконец-то оставила наедине наглая собаченция, а мы что делаем — ругаемся.

Я закрыла рот — не для бранных слов, а чтобы не заглотить новый кусок мяса, который мог стать мне поперек горла.

— Я наелась!

Да, сыта всем этим сыр-бором: мы собрали елку и собрались под ней, чтобы не скучать в одиночестве, а уже делим квартиру, чтобы не встречаться… Какая глупость… Несусветная! Все разногласия нужно забыть, как прошлогодний снег.

— Пошли… спать…

— Без ананаса и шампанского? — прекрасно понял меня Гай, просто решил поиздеваться напоследок.

Ну — нельзя же вот так просто взять девушку и поцеловать…

— Это когда проснёмся… — решила убить я последний червячок его сомнения улыбкой, лучезарной, ярче горящей елки.

— Как скажешь, — и Гога отправил мясо себе в рот. — Вкусно, — сказал, все еще тщательно пережевывая кусок. — Зря отказалась.

— Если собака не залезет на стол и не подчистит всю сковородку, в будущем году еще раз подогрею, — смотрела я прямо ему в глаза, вот совсем прямо, теперь не отвертишься…

Гай и не отворачивался. Он улыбался — не с издевкой, не для понтов, а просто — по-новогоднему, чтобы порадовать меня своей… Ну, готовностью поздравить меня с Новым годом нетрадиционным способом…

— Меня по новой подогревать не надо… Я еще не остыл…

Как и его объятия, которые он мне тут же раскрыл: я в них нырнула, точно под одеяло — они были мягкие и теплые. Поймала его губы или отдала свои — как ему приятнее думать, мне приятнее просто целоваться, глотая воздух, запутавшийся в мягкой бороде. Она скользила по моим щекам мягкой кисточкой для пудры, но пудрила исключительно мозги, чтобы шестеренки окончательно засорились и перестали крутиться. О чем сейчас думать? Когда старый год прошел, новый еще не начался… Не наступил.

Наступали мы друг другу на пальцы, все больше и больше сокращая расстояние между нашими ногами, переплетаясь ими, точно дикие растения — корнями. Мы не сорняки, а очень даже аристократические цветочки, просто с безумным блеском в глазах. Сегодня Новый год, сегодня можно… Все!

— Осторожно! — на этот раз бретелька запуталась в моих волосах, и на этот раз остановила его я.

— Тогда сама…

Гай отступил, и я бросила майку на стул — получилось, что на его, который оказался ближе. И секунды не прошло, как руки Гая снова обвились вокруг моего тела, только теперь почти голого. Последнюю деталь он пока не снимал, потому что не желал отпускать губы. Я так сильно жалась к его груди, что не понять уже было, на кого одета футболка и долго ли протянет ткань — не протрется ли до дыр моими безмясными ребрышками…

Мои руки бежали вверх, к его шее и мягким волосам на затылке, его же лезли вниз, к грубой джинсе и холоду железных пуговиц, стянувших мою талию поясом верности — верности одиночеству. Сегодня я ему изменю — знаю, что новый год снова готовит мне много часов под лампой, с пинцетом в руках и в маске, а в старом году я перевыполнила план и имею право на отдых, хотя именно этот, постельный, все же — труд, но я справлюсь с ним без особого труда. Мне же не рыбку из пруда вытаскивать, а только мужика из футболки, а сделать это, когда тот стоит по стойке смирно с поднятыми руками, элементарно! Надо только чуточку привстать на носочки и остаться балансировать на пальчиках, снова встретив на пути жадные губы.

Он не голодный — ну, так и поверила… Скажем так, Гай просто ненасытный обжора! Но Новый год и создан для того, чтобы заниматься обжорством. И сексом, если еда уже не лезет в рот. Только язык и совсем не говяжий, не шершавый, хоть и длинный, который точно доведет нас до спальни. Осталось только избавиться от последней детали — от горящей елки, свет мешает спать. Собаке! Нам не помешает ничего. Даже холодные простыни. Мы их быстро согреем. От них еще пар повалит! Даже не сомневайтесь, глупые тролли Нового года!.