7. Ананасы в шампанском

Огни елки потускнели на фоне прыгающих в наших глазах чертиков. Мы не только смотрели друг на друга, мы друг друга держали не только взглядом, но и руками — крепко, крепче некуда… Было б куда отступить. Не от задуманного, а чтобы наконец добраться до спальни и это задуманное воплотить в жизнь. Но мы не могли сделать ни одного шага без боязни оступиться и разбудить собаку.

За спиной нас ждала черная дыра — она грозилась и обещала поглотить все наши мысли и страхи на энное количество часов, оставшихся до первого новогоднего восхода солнца, которое осветит не только беспорядок в квартире, но и в душе, что намного страшнее.

Мы медленно, шаг за шагом, погружались в темноту. Шли туда, где легкими штрихами обозначался дверной проем — о закрытую дверь мы бы разбились, а так ввалились в спальню, словно снесенные девятым валом, нет — всего лишь одиннадцатым часом второй половины последнего дня старого года. Мы не на что не были годны, только свалиться в кровать — поперек, наискосок, вдоль — мы не заморачивались положением наших тел относительно матраса, отдавая себе отчет в одной простой истине — ничего не вечно на матрасе, особенно принципы. Они исчезли под тяжелым взглядом выключенной люстры — выключенной давно, еще до евроремонта, но потолок все помнит, он многое видел. Сейчас белоснежно белый он мог и покраснеть в темноте, но вкрученные в него веселые огоньки пусть спят до следующего вечера.

Они должны спать — если я и решусь открыть глаза, чтобы увидеть над собой еще вчера или даже сегодня утром незнакомое мне лицо, то справлюсь без искусственного света. Фамилию Георгия Георгиевича я не знаю, а в прошлом веке могла бы прочесть ее на табличке, украшавшей входную дверь. Да к черту подробности… Я не буду искать его в соцсетях и донимать сообщениями “жду, скучаю и люблю” — это другое, это сиюминутная страсть, это пилюля от одиночества. Вероятно, с горьким послевкусием, потому что я не знаю, как это собирать утром разбросанные по полу одежду на ощупь и уходить молча, не прощаясь, забывая дорогу назад.

Да ладно… Любой опыт приветствуется, а память все стерпит. Она не тело. Тело требует ласки — и больше, больше, больше. Насытиться и больше никогда не делать глупостей, не ехать домой к первому встречному кобелю, даже ради спасения маленькой сучки и удовлетворения желаний киски.

Сейчас мы хоть и пятились, но шли вперед — к постели, к единению — первому и последнему, зато незабываемому, ведь подобная новогодняя ночь останется единственной, потому незабвенной. Не забывается такое никогда, как и не повторяется. Новогодние праздники, может, и длинные, но вот сама новогодняя ночь — коротка до безумия. Такими короткими могут быть еще только поцелуи, когда одновременно хочется и целоваться, и избавиться наконец от одежды. Не бывает золотой середины, чем-то всегда приходится жертвовать. Мы пожертвовали поцелуями. На время, на короткое, на доли секунды, если думать о предстоящих ласках в формате вечности или моста из реальности в мир фантазии — радуги, в которую, если зажмуриться, сливались огоньки на новогодней елке.

От джинсов мы избавились быстро — каждый проделал эту несложную работу за себя. Или закончил, если вспомнить, что расстегнул мне их Гай еще подле новогоднего стола, чтобы не лопнули от обжорства, наверное. А вот колготки Гая увлекли — он скручивал капрон медленно, целуя каждый миллиметр спасенной из вакуума кожи — или из него выползала я вся, точно черепаха из панциря, удивляясь странному открытию, что счастье, оказывается, прячется не только между ног, но и стоит на них очень крепко, вцепилась в каждую клеточку, и легкое прикосновение губ по искорке, по искорке превращает все тело в факел.

Огонь добрался до кончиков ногтей, которыми я щупала кожу изголовья — тянулась руками в вечность, не жалая хватать воздух — боялась ущипнуть свою тень, мечущуюся по стене в поисках спасения от любовного экстаза, который за считанные минуты завладел каждой клеточкой моего изголодавшегося тела. Мне не было любопытно, я не собиралась сравнивать свой нынешний опыт с канувшими в лету любовными играми последнего энного года — я просто хотела млеть и млела, все глубже и глубже погружаясь в изгибы матраса изгибами разгоряченного тела.

Я судорожно искала его губы, а они находили меня спокойно, потому что теперь никуда не уходили — блуждали по шее, подбородку, между сведенных в недоумении бровей. Его руки прекрасно знали, где найти три заветные крючочка, но предпочитали знакомиться с моей грудью в плену темных трикотажных чашечек. В темнице ей становилось до невыносимого тесно, но пока о свободе я могла забыть — губы искали губы, а руки довольствовались сухими и твердыми бугорками, не ныряли в хлюпающее царство, стыдливо прикрытое трикотажным треугольником, возомнившим себя фиговым листом.

Что он мог прикрыть — ничего, только оттянуть минуту блаженства. Надолго ли — зависит, как сильно растянется фигурная резинка и какой камень Гай вложит в нее, превратив в рогатку, чтобы перебить крылья пойманному воробушку… Я даже не синичка в его руках и точно не журавлик в небе. Вот мне и отсыпают счастья по зернышку — клюй, клюй, пока дают… Впереди зима, долгая, холодная и голодная.

Однако ж нажраться вперед ни у кого никогда не получалось — покажите мне человека, который ест “Оливье” и “Шубу” исключительно в ночь с тридцать первого декабря на первое января? Вы такого не найдете!

Боже, почему мне раньше никто не сказал, что для того, чтобы желать мужика, не обязательно его знать? Ну вот совсем необязательно. Помнится, был один чел — все пытался затащить меня в постель после сорокавосьмичасового знакомства, мотивируя свое желание тем, что разочароваться в постели после того, как поставил человека на пьедестал почета в жизни, куда хуже, чем наоборот… Мужика нужно хотеть, с ним не обязательно общаться… Ну, с тем оратором и философом в одном флаконе не хотелось ни того, ни другого, а с этим… Говорить невозможно, только ругаться, а целоваться… Ну, только целоваться и возможно, потому что ничего другого он не хочет.

— Гай… — я позвала его по имени, хотя хотелось матом…

Что он не просто достал меня своей прелюдией, а уже давно сбился с такта и спутал крещендо с диминуэндо, если б я сама еще не путалась в музыкальных терминах. Но за окном слышались только бах и бабах, и не о каком музыкальном сопровождении наших любовных игр не могло идти речи…

Речи вообще не было — Гай вытянул мне язык в тонкую полоску, точно хвостик пустой хлопушки: я уже полностью опустошила себя и превратила фиговый листок в губку — мокрую, а Георгий Георгиевич не спешил избавляться от своих листков и показывал мне фигу… своими ласками.

— Секунду… — и он поставил наши ласки на паузу.

Лег поперек кровати, чтобы дотянуться до тумбочки — да неужели!

— Чтобы уж наверняка… — проговорил, хлопнув ящиком. — Аллергии нет?

— На что? — приподнялась я над матрасом на какой-то жалкий миллиметр, Гай высосал из меня все силы — а я и не знала, что они сосредоточены у меня исключительно на кончике языка.

— На жидкость… Ну, вашу женскую… Раз у тебя давно не было…

Он что-то держал в руке, но на его руке не фокусировался взгляд — он вообще уже ни на чем не фокусировался. Все плыло, хотя ни разу меня не вело да еще так сильно от минералки с лимоном. И голос его дергался — ну не нервничал же он, в самом-то деле… Это у меня нервы наэлектризовали волосы, и сейчас я с приподнятой головой походила на дикобраза.

— Никогда не пользовалась? — задал Гай дикобразу наводящий вопрос.

— Никогда…

— Все были такие в себе уверенные… Или им было плевать, что ты чувствуешь? — навис он надо мной, упираясь кулаком с тюбиком в матрас. — Ладно, я трус… Как говорится, первый секс в году определяет все последующие, так что я подстрахуюсь…

— Первый? Кажется, последний… — скривила я губы, хотя не была в этом на все сто уверена, потому что уже их просто не чувствовала.

— Мы куда-то спешим? Хочешь, принесу сюда ананасы и шампанское, чтобы не отвлекаться?

— На ура?

— На бой курантов, — хмыкнул Гай. — Предпочитаю слушать удары твоего сердца…

Не боится оглохнуть — смелый! Грудь давно ходила ходуном, а я предпочла бы, чтобы уже матрас…

— Валяй…

Вернее было бы сказать — снимай. Но он понял верно мою оговорку. Но снова пошел сверху — освободил грудь, чтобы тотчас поймать ее губами — если этот стон зовется новогодней песней, то я пела… Не имея ни голоса, ни сил оторвать его голову — если не от его тела, то хотя бы от своего, моей груди…

— Я готова… Спеклась, сварилась, поджарилась, подрумянилась — разомлела. Расплылась под ним в улыбке и почти беззвучно встретила его руку, наконец сорвавшую с меня этот чертов фиговый листок. Он поднес ко мне спичку, и я вспыхнула, со стоном откинувшись на уже такие же горячие, как и мои бедра, подушки.

— Это лишнее… — простонала я, двигаясь навстречу его руке.

— В сексе ничего не бывает лишнего — кроме слов, так что молчи…

Пришлось закусить губу, когда огонь из живота перебрался на грудь…

— Гай, прекрати…

— Я еще ничего не начинал…

Не начинала я — даже не проверила, есть ли тут на что натягивать резинку — руки проверяли на ломкость исключительно волосы на голове и порой — на груди. Идеально выбрит — когда успел, пока сидел в машине? И еще не оброс, а прошла уже вечность с нашей встречи, ну не говори, что мы и пяти часов не знакомы…

— Гай, ну пожалуйста…

— Ты же еще не готова… — проговорил он, вынырнув из темноты на уровне моих глаз.

— Я готова…

— К чему? — Ко всему…

— Это будет быстро.

— Шампанское стынет…

— Что тебе важнее: получить оргазм или выпить шампанского?

— Съесть ананас…

— Со вкусом клубники, поэтому и не предлагаю…

— Кто пробует его на вкус…

— Ограничиваются запахом…

— Лучше ананас… — выдохнула я ему в губы.

— Я принесу…

— Разбудишь собаку…

— Я осторожно…

— Я тебя не отпускаю…

— Но впускаешь?

— Безусловно…

— Я думал, с условием… Вы, бабы, всегда ставите условия…

— Не в последние минуты старого года…

— Выходит, получу все скопом в новом…

Я прижималась к нему сильнее и сильнее, пыталась ограничить его передвижение ногами, но он увертывался — наконец я поймала его конец и это было только начало. Снова поцелуи, сомкнутые пальцы, скомканные простыни. Я искала одну точку соприкосновения, он находил их тысячу махом. Нельзя все отдавать новому году, нужно оставить хоть маленькую благодарность году старому… Один, два, три… Я не считала последние минуты уходящего года. Я глотала стоны, прижавшись губами к мужскому уху. Гай держал меня крепко, пытаясь не вдавить, а оторвать от матраса — крылья не выросли, просто матрас переквалифицировался в батут, и с каждым прыжком Гая вниз, я подлетала вверх, и в какой-то момент зависла в невесомости: глаза в глаза, губы на ширине губ, грудь впечатана в грудь…

Я не нашла бы сейчас на своем теле даже миллиметра кожи, не впитавшей в себя аромат Гая — не клубники, не ананаса, а новогодней тайны — что же там в ларчике, за поволокой его глаз, сбитым дыханием и тремя капельками пота, катящимися с моего носа на приоткрытые губы … Ничего — пустота, и в пустоте счастье. Пустоту можно наполнить, пустота может ответить эхом, если кому-то захочется вдохнуть в нее жизнь…

— Хочешь посмотреть, который час? — спросил Гай, трогая губами мой вздернутый подбородок.

— Мне плевать на календарный год. Мой новый уже наступил…

— И что в нем будет? Много секса?

— Откуда ему взяться? — тронула я его губы, ставшие вдруг твердыми, словно гранит. А я же их секунду назад грызла — точно знания о том, что такое быть женщиной, которая может позволить себе новогоднюю радость, заключенную не в пузырьке шампанского, а в скатившемся на лоб шарике пота… С запахом клубники… Ну кто тебя выдумал, клубничка…

— Лежи и не двигайся!

Если бы я могла, поползла бы следом, чтобы увериться, что ты не съешь по дороге лишний ломтик ананаса…

— Не открывай глаза… Я их закрыла, чтобы продолжать качаться в лодке блаженства, и сейчас оно приобрело новый вкус — терпкий, сладкий, сочный — я тронула кончиком языка протянутый из темноты ломтик ананаса, провела по его краю, собирая сок и… Нашла губы, которые украли у меня почти весь кусок, почти всю меня и последние минуты уходящего года…

— Первый — всегда самый вкусный, ты не могла не поделиться, — тронул Гай мою ухо липкими губами.

— Ты мог бы отказаться в мою пользу. Было б по-мужски…

— Было б глупо… Я не глупец… Три минуты до старта. Пульнуть пробкой или ждем полночи?

— До полуночи… Три минуты осталось.

— Это много… Обними…

Руками, ногами — мысленно, но нет, Гай подтянул меня к себе, усадил на колени, насадил на иглу — он снова был в ударе и без зазрения совести принялся ворошить угли в моем затухающем пожаре.

— Гай, осторожней…

— Я не собираюсь кончать эту мутотень до нового года… Еще успею с клубничкой, сейчас у нас шампанское по плану…

А если выстрелит прямо в нос… Я отклонилась совсем на чуть-чуть, самой не хотелось терять его.

— Ура?

— Еще двадцать секунд, — следила я за электронными часами на тумбочке. — Давай!

Не двигайся, нет… Я сильнее обхватила его ногами, чтобы пробалансировать между матрасом и старым годом лишние десять секунд.

— Ура!

Пробка ударила в потолок, но не отрекошетила. Я вздрогнула, когда шампанское капнуло мне на живот. Гай не извинился — уверена, он выпьет шампанское из складочек на моем животе даже охотнее, чем из простого бокала. Я прижалась губами к стеклу, чтобы удержать пену на кромке бокала — сладкий вкус, холодный компрес, а я все равно горю и хочу ананаса…

— С Новым годом…

— С Новым…

— Так целый год?

— Как?

— В тебе… Если ты веришь в новогоднее проклятье.

— Я — это проклятье?

— Еще какое… Я встречал однажды новый год в постели, но в девушке — никогда.

— И ощущения?

— Пока мне нравится… Начало года. Конец я хочу оттянуть хотя бы на пару минут… Или часов. Мы же не сожрем всю миску сразу… Знаешь, что такое ананасы на шпажке?

— Ну…

— Взгляни на свои соски…

— Дырявить ананасы… Фи…

— Зато какие канапе… — хмыкнул Гай, делая глоток шампанского. — Где еще такие попробуешь…

Я приблизилась, он не отстранился — мой мир сузился до горлышка бокала для шампанского, или того хуже — до горлышка бутылки, стоящей на полу подле кровати.

— Не надо так сильно… Я не железный…

— Оденься…

— Для этого нужно выйти, а мне хорошо…

— Тебя выгонят…

— Мечты… Ты пей-пей… Новый год твой спрятан на дне бутылки — там еще на пару бокалов минимум…

— Гай, пожалуйста… Я не хочу прерванного.

— Я не хочу прерываться… Я себя контролирую… После третьего бокала я бы не рискнул, а сейчас… Не прогоняй… Не порти первые минуты нового года…

— А если испортишь мне год?

— Бери выше — жизнь. Но я же сказал, что все под контролем… Потом у нас миска ананаса… Ты представляешь, сколько в тебе будет кислоты — никто не выживет…

— Я не настолько дура…

— А настолько обжора?

Он придавил меня к матрасу и нашарил рукой миску — через секунду ананас мягко лег мне на губы.

— Получай удовольствие и ни о чем не думай… Просто пей, ешь и трахайся — чего еще в жизни надо…

— Спокойствия…

— Это в старости, сейчас отпадает…

— Стабильности?

— Земля круглая и вертится… Спроси у китов, какого хера сбежали — было бы проще лежать на плоской земле… Ты скатываешься, куда?

— Куда-то… До чего докачусь?

— До миски с ананасом… Ты мыла когда-нибудь волосы шампанским…

— Гай, ну елы…

— Я просто предупреждаю, что могу облить…

Он не держал в руках бутылку, уже облизал руки от сладкого сока — неудачно, ладони все равно склеились, когда его пальцы сомкнулись поверх моих.

— Гай…

— Все под контролем…

— Контрольный выстрел?

— В живот, не в голову…

— В голову было бы спокойнее…

— Сколько ананасов мне нужно съесть, чтобы перебить вкус клубники?

— Один, у нас больше нет…

— С Новым годом, я уже сказал?

Ничего не говори, просто следи за… Не языком, а за другим, куда более виртуозным органом.

— Ты боялась?

Я не открывала глаз — я вдыхала не запах ананаса, но запах спокойствия.

— Немного… В другой раз предохраняйся, как человек…

— А сейчас как?

— Ну… Как… Как Гай…

Он продолжал сжимать пальцы моей руки, он поднес их к губам.

— Страх — это по-нашему, мне тоже было страшно… Зато… На Луну без скафандра высадился.

— Они ходят туда в подгузниках.

— Так они не ведут счет на минуты… Ты несколько часов готова пролежать подо мной?

— Ты обещал на мне не спать…

— Я буду на обратной стороне Луны… На этой мокро…

Я толкнула его в грудь и скинула с себя. Он упал на пол — нет, только свесился и наполнил оставленные на тумбочке бокалы. Позади них часы безмятежно отсчитывали первые минуты нового года.

Гай прижал бокал к моим губам. Я попыталась взять его за ножку, но Гай не отдал.

— Пей, пей… Это только начало — возбуждающая жидкость внутрь и другая сверху — мне ничего и делать не придется. Давай, Полька, еще не утро… Ночь только началась..