Глава 10

Софья стояла у большого круглого окна мансарды и смотрела в темноту рассеянным от задумчивости, не фокусирующимся ни на чем взглядом. А в голове у нее крутились и крутились, как поврежденная грубой царапиной старинная виниловая пластинка, по которой все перескакивает и перескакивает на одно и тоже место игла, повторяя и повторяя заново, сказанные Леной слова:

«Вы как инь и ян, полное совпадение двух половинок идеального шара».

Да, так оно и было, так и было… Наверное, слишком много у них с Ярославом было идеального, поэтому-то они теперь и порознь.

Софья давно поняла, что причина их расставания кроется в ней самой.

Человеку очень просто обмануть самого себя. Даже и стараться не придется, поскольку наш замысловато устроенный мозг с удовольствием сделает это за него. Как ни удивительно, но инстинкт самосохранения включает в себя способность человеческой памяти забывать плохое и нивелировать чувство вины за свои поступки, находя им прекрасное оправдание. Ну, вот так мы устроены. И только человек, который научился управлять собственным сознанием, разумом и подсознанием, способен давать реальную и честную оценку своим поступкам, словам и делам.

Оно, конечно, вызывает большое сомнение, что такому человеку легко и весело живется. Так что, может, и не стоит бодаться с тем сознанием, пусть себе и обманывает дальше.

«Так, вообще-то, она не о том», – усмехнулась Софья, поймав себя на отвлеченных рассуждениях, старательно и как бы невзначай уводящих ее от честных оценок истинных причин, которые привели ее к расставанию с Ярославом.

Понятно, что Элка не имеет к этому никакого отношения. Вернее, имеет, безусловно, но лишь опосредованное: повода, некого триггера, послужившего толчком к завершению их совместной жизни.

Ведь в полной мере назвать то, что произошло между Софьей с Ярославом, «разрывом отношений», было бы неверно, поскольку точки как таковой они не поставили. В том смысле, что все прояснено и сказано окончательное «прощай». Нет, они не обсудили произошедшего и даже не остались друг у друга во «френдзоне», не переписывались и не звонили все эти пять месяцев.

Ну да, ну да… они оба не состояли ни в одной соцсети. Вернее, у Софьи в WhatsApp имелся семейный чат, ну еще и служебный чат, который был обязательным для сотрудников Архива. А вот Ладников вообще ни в какой сети не отметился и всякую коммуникацию поддерживал исключительно через свой необычный телефон и электронную почту, которой пользовался только со служебного компа на работе и по какой-то специально выделенной сети. Что-то там намороченное ради секретности – Софья, естественно, никогда не вникала.

По меркам современного мира это, конечно, сильно усложняло общение, но не настолько же, чтобы не позвонить и не написать любимому человеку.

А они вот нет, не написали. Если совсем честно – все это время Софья ждала звонка Ярослава или какой-нибудь весточки от него, но так и не получила. Ну и сама не предпринимала более попыток позвонить или написать.

Почему? Потому что понимала, что в большей степени именно ее мысли и действия стали причиной того дикого инцидента и послужили их разрыву. Во-первых, потому что весь год, что они были вместе, Софья постоянно ловила себя на мыслях, что не может быть все настолько замечательно, как у них с Ярославом, – вот не может, и все! Нет, у кого-то оно вполне может и быть: настолько родной и близкий мужчина и потрясающая любовь, и такое счастье… Но вот у нее… как-то что-то сильно сомнительно.

А во-вторых, она сбежала…

Она сбежала в тот момент, когда Элка стояла голая в коридоре ее квартиры, довольная тем, что добилась какой-то своей неизвестной цели, рожденной ее не слишком здоровым воображением, о которой Софья даже думать не собирается. Дело же не в Элке и не в ее идиотизме, дело в Софье, в ней самой – она убежала и затихарилась вместо того, чтобы вернуться на следующий день и все спокойно обсудить с Ярославом. А она спряталась у мамы, типа зализывать рану и осмысливать произошедшее в одиночестве.

Ну и что? Осмыслила? Ага, еще как! Софья прекрасно понимала, что голый демарш ее «заядлой подруги» Эллы никакого отношения к Ярославу не имеет и близко, но повела себя так, как будто имеет. Она совершенно точно знала, что Ярослав не может ее предать, тем более таким тупым, пошлым образом. Да что там таким! Вообще никаким образом он не может ее предать, и все тут! А своим поведением дала понять, что поверила Элке, а не ему.

Вот так.

То, что они с Ярославом теперь порознь из-за нее, это Софья поняла тогда со всей очевидностью, теперь оставалось понять, почему она даже не попыталась исправить эту ситуацию. Ну, или хотя бы объясниться.

Порознь – русское слово, в старину говорили: «порознить» кого-то от кого-то – развести в разные стороны, разъединить, отлепить друг от друга.

Вот они и отлепились, из-за нее и остался инь без яня и янь – без иня.

Давно следовало лежать в постели и если не спать (потому что бесконечные, растревоженные мысли и чувства никак не хотели успокаиваться и вряд ли позволили бы ей просто заснуть), то хотя бы просто стараться расслабиться после слишком уж насыщенного событиями, встречами, разговорами и потрясениями дня.

Приняв душ и переодевшись в любезно предоставленную бабушкой новую шелковую пижамку (ни разу не удивившую Софью тем, что она идеально подошла ей по размеру), выключив большой свет и оставив лишь тусклый светильник у изголовья кровати, не разгонявший темных, таинственных теней в углах комнаты, она сняла покрывало с кровати и уже было наладилась ложиться. Но отчего-то вдруг посмотрела в сторону окна и, поддавшись необъяснимому порыву, подошла к этому большому «иллюминатору» и замерла, позволив захватить свое сознание крутящейся повторяющейся фразе, сказанной Леной…

Нет, надо постараться переключить на что-то иное бесконечные, изводящие мысли-думы о Ярославе. Воспоминания о нем и о той их счастливой жизни, которую они упустили, и это постоянное, почти физическое ощущение его близкого присутствия где-то рядом – в одном доме, в одном пространстве, в одном дыхании – близко. Совсем близко…

Надо хотя бы попробовать отодвинуть на дальний план все эти мысли-размышления, что ли. Руководствуясь этой идеей, Софья отошла от окна, взяла с тумбочки смартфон, сразу же убавила наполовину звук (не хотелось ничего громкого, тем более случайно вырвавшегося бодрого звука, хотелось чего-нибудь негромкого, но вдумчивого и спокойного) и, открыв плейлист своей музыкальной подборки, начала листать, выбирая что-нибудь, что соответствовало бы ее настроению.

И…

Решительный, но короткий стук в дверь нарушил клубящуюся темнотой по углам тишину комнаты, заставив Софью непроизвольно вздрогнуть от неожиданности, из-за чего палец ее соскользнул и нажал команду воспроизведения композиции, которую она пролистывала в этот момент: в комнату вошли приглушенные звуки первых нот «Нежности» Шопена.

Резко повернувшись, Софья посмотрела на дверь, совершенно точно зная, кто за ней стоит. Не остановив воспроизведение (тут же позабыв обо всем остальном мире, не имевшем сейчас никакого значения) и не отрывая взгляда от двери, она автоматически положила назад на тумбочку телефон, глубоко вдохнула, медленно, тихонько выдохнула и… пошла к двери.

И в тот миг, когда Софья распахнула дверь и увидела Ярослава, замершего на пороге, мелодия Шопена заполнила комнату и весь мир вокруг них двоих своей тихой, высокой прозрачностью.

Они стояли и смотрели друг на друга…

Стояли и смотрели…

Никто из них не сделал ни одного движения. Они просто одновременно вздохнули, а когда выдохнули, оказались в объятиях. Не в горячечных и страстных, а в щемяще-нежных, словно две потерявшиеся души, неожиданным, чудным образом вновь обретшие, нашедшие друг друга. Вдыхая единственно родной запах, прижимаясь всем телом к бесконечно близкому человеку и чувствуя вместе, как снисходит на них благодать, от которой перехватывало дыхание и наворачивались слезы.

Им не нужна была никакая музыка – они творили музыку сами и слышали только ее, слышали только друг друга, снова обретая свой мир, в котором были только они вдвоем. И на самом высокой, почти непереносимой точке накрывших их чувств они слились в поцелуе… В поцелуе, который из бесконечной нежности стремительно трансформировался в страстный, горячечный, требующий продолжения. И момент, за который они преодолели отрезок расстояния от двери до кровати, выпал из памяти и сознания обоих.

Они не произносили горячечным шепотом признаний, не пытались объяснять что-то друг другу – любые слова не имели сейчас никакого значения и не могли бы встроиться в те чувства, ощущения и эмоции, которыми они были переполнены и которые переживали в этот момент.

Ярославу казалось, что он не целует Софью, а словно пьет из живительного источника ее поцелуй. Он ласкал ее хрупкое тело, испытывая непередаваемую смесь чувств: острое, до боли горячее желание и какую-то потрясающую нежность к ней на уровне благоговения…

Софья смотрела на него своими нереальными, ярко-голубыми прозрачными глазами, и от этого ее взгляда, от ее шелковистой кожи, от ее дыхания и запаха у Ладникова кружилась голова. И ему казалось, что он сейчас совсем с ума сойдет, страшась и одновременно желая продлить свое сумасшествие, в котором он до самой малой клеточки чувствовал ее всю и был абсолютно созвучен со своей единственной Женщиной.

И, когда стало невозможно больше переносить накрывшие их с головой чувства и эмоции, они слились в одно целое. Он вошел в нее мощным и одновременно нежным и сильным рывком, и, не останавливаясь, продолжил движение, направляя единый поток, двигаться не навстречу друг другу – а вместе, в одном направлении и течении. Туда, к их прекрасной, совместной вершине, на которую в искрящемся потрясении всех чувств они и выскочили вдвоем, вместе…

В этот миг никто и ничто на свете не смог бы их порознить…

Никто и ничто – уже нет.

Лежали, прижавшись друг к другу, молчали, остывая и отпуская потихоньку пережитое потрясение чувств и взрыв эмоций, и смотрели – близко-близко – в глаза друг другу.

Так вот лежали, молчали и смотрели.

Кто из них сделал первое движение? Кто вдохнул или выдохнул – не понять, не уловить. Но в какой-то миг они вновь соединились в долгом, нежном, немного горчившем сожалением об упущенном времени поцелуе… Который повел, повел их за собой, снова соединив одним движением Ярослава их тела в единство двоих, в котором было много нежности и глаза в глаза до самого конца, до самого высшего аккорда.

– Я соскучился по тебе ужасно, – прошептал он, немного отдышавшись, не меняя позы и не отпуская взгляда ее удивительных глаз, – просто зверски соскучился.

– Почему тогда ты не появлялся и вообще никак не проявился за все эти пять месяцев? – задала Софья вопрос, больше всего мучивший ее эти самые почти пять месяцев.

– Реально был в командировке, – объяснил Ярослав и, скатившись с нее, повернул Соню на бок, лег напротив, придвинул к себе поближе, чтобы так и не отпустить ее взгляда. – Через неделю после той нашей с тобой чумовой ерунды, – мягко обозначил Ладников происшествие с Элкой, – полетел на Чукотку. Там несколько месяцев назад открылся новый Центр приема космической информации, надо было налаживать рабочие протоколы и общую коммуникацию. Оттуда на Камчатку, кое-что требовалось посмотреть самому, ну и поработать с коллегами. С Камчатки на Сахалин, из Сахалина во Владивосток, там тоже перепроверили и подогнали все совместные протоколы и «настройки». А оттуда уже в Северную Корею.

– Да ты что? – подивилась Софья. – И как там?

– Интересно. Крутые они ребята, если честно. Я потом тебе поподробней расскажу о своих впечатлениях и даже покажу кое-что. В Корее около месяца провел, а потом полетел в Китай. Вот там дольше всего задержался. Вернулся три дня назад.

– Не было связи? – спросила Соня, иронично улыбнувшись одними уголками губ. – Везде?

– Кое-где была, – признался Ладников. – Я хотел тебе позвонить и написать, и уже было начал сочинять письмо, но понял, что мне необходимо вот так, как сейчас: совсем близко, когда ты реальная, рядом, глядя в твои глаза. А не скупо по электронке.

– Почему не позвонил и не попытался встретиться со мной за ту неделю перед командировкой, пока еще был в Москве? – спросила Соня, внимательно всматриваясь в его лицо.

– Честно? – спросил Ладников и, еле касаясь, нежным, успокаивающим поглаживанием провел пальцем по ее щеке. – Был обескуражен, – откровенно признался он. – В первый момент никак не мог поверить и врубиться в то, что ты реально купилась на эту низкопробную откровенную подставу и вообще могла подумать, что я вот так… Был уверен, что ты знаешь и понимаешь меня, да и чувствуешь, как никто другой в мире. И только ты. И вдруг… И не звонила, не писала все эти дни… Даже не попыталась просто поговорить и все выяснить. Мне от этого твоего молчания так фигово было… Я чувствовал себя пострадавшим и хотел понимания. И чтобы ты меня пожалела, а потом мы вдвоем поржали бы над всей этой ерундой. И только когда летел в самолете на Чукотку, понял, что сам дурак и сам виноват во всем, что произошло.

– Нет, – возразила ему Соня, – не ты, это моя вина. Я постоянно думала и подсознательно повторяла про себя, что невозможно, чтобы все было настолько прекрасно, как у нас с тобой. Ну не может же быть на самом деле, чтобы и любовь такая истинная, взаимная, и работа любимая у обоих, и полное совпадение наших личностей, и гармония. Прямо звенели и звенели в голове эти страхи и сомнения где-то на заднике, как подкаст. Такая нагнетающая саспиенс музычка, наложенная на идеальную картинку жизни. Вот и спровоцировала. Мне же прекрасно известно, что то, чего больше всего боишься, обязательно и произойдет. Оно и бабахнуло.

– Нет, Сонюшка, – возразил Ярослав, – то, что случилось, – наша обоюдная ответственность. Не Элка, так что-нибудь или кто-нибудь другой послужили бы триггером, причиной, взорвавший наш с тобой мирок. Но бо́льшая часть вины лежит все же на мне. Это же моя профессия: анализировать объекты и составлять прогнозы возможного развития событий. А я все проморгал. Я обязан был провести пентестинг. То есть, – начал разъяснять он, увидев, как Софья чуть нахмурила бровки, не поняв термина, – выявить уязвимости системы, как говорят айтишники. В данном случае – системы нашего с тобой совместного жития, рассматривая его во всем универсуме.

– И что с ним было не так? С нашим житием? – спросила Соня, со всем возможным вниманием слушая Ладникова.

Он собрался было ответить, но совсем позабытый на тумбочке смартфон Сони, исполняя заложенную в него программу, включил воспроизведение следующей в очереди композиции, после предыдущих четырех, которые они благополучно пропустили.

– Шопен? – спросил Ладников, осторожно-нежно подцепив пальцами упавший на щеку Сони локон и переложив его ей за ушко.

– Случайно нажала, – объяснила Софья. – Искала что-нибудь, чтобы отвлечься от тягостных мыслей. Ты постучал, я дернулась от неожиданности и нажала там, где остановилась. Оказалось, остановилась на Шопене.

– Удачно, – улыбнулся Ярослав. – Такой у нас с тобой получился красивый музыкальный фон. А меня, знаешь, все это время прямо преследовала «Проститься» «Умы Турман».

– А меня – пресняковская «Там нет меня», которую Севара поет, – мягко улыбнувшись, призналась Софья. – Как наваждение какое-то: куда бы ни пошла, что бы ни включила, постоянно попадала именно на нее.

– Это знак, – улыбнулся ей в ответ Ярослав. – Что нам никак и никогда не следует расставаться.

– Расстались же, – напомнила Софья. – Почти пять месяцев вообще не общались.

– Нет, мы не расставались, – возразил Ярослав и спросил: – Вот ты чувствовала, что окончательно и бесповоротно рассталась со мной? Что меня больше нет и не будет в твоей жизни?

– Нет, – подумав пару мгновений, ответила Софья. – Да это и невозможно. Я очень четко поняла и прочувствовала, что, когда у людей глубокая, настоящая любовь и такое совпадение душ и личностей, то, как бы ни сложилась дальнейшая жизнь (пусть даже их пути разойдутся или они потеряют друг друга насовсем), никто из них уже не будет одинок, каким был до встречи со своим любимым. Потому что твоя половина – твой человек – он уже вошел в твой мир, встроился во все твои структуры, став твоей неотъемлемой частью, и это навсегда. Как, например, мои родители. Пусть они расстались и у каждого теперь другая семья, но они навсегда остались частью друг друга. Их чувствование друг друга, их любовь, все, что у них было вдвоем, стало частью их личности.

– А к слову, почему они расстались? – спросил Ярослав.

– Долгое время я была уверена, что из-за бабушки, – усмехнулась Соня.

– Из-за Эльвиры Аркадьевны? – подивился Ладников: – Да ладно.

– Понимаешь, бабушка неожиданно появилась в усадьбе и, как мне тогда казалось, заняла мамино место, принявшись руководить всем хозяйством. Однажды папа спросил, почему я с бабушкой держу себя так, словно она посторонний мне человек. Я ответила, что она и есть посторонняя, и дружить я с ней не собираюсь. Он тогда очень расстроился. Сказал, что другой бабушки у него для меня нет, а эту он любит, уважает и знает, что она замечательная. И порекомендовал мне пересмотреть свое отношение к ней, постараться понять и подружиться.

– Но ты не прислушалась к его советам, – зная Софью, сделал верный вывод Ярослав.

– Его – нет, не послушалась, – подбирала слова Софья. – Меня в тот момент переклинило подростковым противостоянием и стремлением восстановить справедливость. Чуть позже, уже когда мы с мамой переехали из усадьбы в московскую квартиру, я как-то при ней критически высказалась в бабушкин адрес. Тогда мама посадила меня напротив себя и четко, подробно, буквально по пунктам объяснила, что произошло на самом деле и насколько я не права и даже жестока по отношению к Эльвире. Понимаешь, мне было десять лет, я не видела и не понимала (да и не могла тогда понять), что происходит между родителями. Они никогда не ругались, ничего не делили, не высказывали друг другу претензий или упреков. Поэтому-то их расставание стало для меня как бомба посреди мирного дня. Слом сознания и разрушение всей моей счастливой жизни. Дело в том, что они… как бы это объяснить…

– Я помогу. – Не удержавшись, Ярослав провел пальцем по складочке, образовавшейся между нахмуренными бровями Сони, словно разглаживая ее заботу. – Я понял, о чем ты хотела сказать. К тому времени Павел Егорович сделал новый мощный рывок в развитии своей компании, бо́льшую часть производственных мощностей сориентировав на строительстве «промки» и на освоении новых технологий и инноваций. А Александре Михайловне был интересен дизайн жилых помещений, она тогда совсем отошла от промышленного дизайна. К тому же оказалось, что масштабы как профессионального, так и личностного роста твоего отца ей уже было не потянуть. Они вдвоем с подругой, тоже дизайнером, решили открыть свою небольшую фирму и загорелись, увлеклись этим проектом. И очень многое сделали, даже начали сами изготавливать оригинальные дизайнерские вещи, писать картины… Да много чего интересного творить. Но это, как ни крути, мелкое ремесленничество, а то, чем занимался Павел Егорович, выходило уровнем уже на масштабы страны. Твои родители, как часто бывает в жизни, разошлись в своем развитии. Кто-то затормозил или просто не имел амбиций и энергии переть вперед, а кто-то, наоборот, поймав поток, стремительно двигался все выше. Зато у каждого из них на тот момент было дело, которое увлекало обоих необычайно. Павел Егорович, насколько я знаю, помог твоей маме открыть бизнес и поддержал ее во всем.

– Ну да, все правильно. Только в обычной жизни десятилетней девочки это выглядело как… – Соня подбирала определение. – Не предательство, нет, но… Просто каждый в нашей семье был занят своими делами, и все оказались порознь. Костя ушел по призыву в армию, мама была настолько занята своей новой фирмой, что появлялась в усадьбе хорошо если пару раз в неделю, бо́льшую же часть времени проводя в Москве, а папа… Папа, как всегда, строил. Правда, если он не находился в отъезде на каком-нибудь объекте, то каждый вечер приезжал домой. Часов в десять или позже. Меня же на своей машине возил в школу и обратно нанятый в ближайшем городке пожилой дядя Валера. А когда я возвращалась после всех занятий, то дома, кроме Людмилы Аристарховны, не было никого. Она меня кормила ужином и уезжала к себе домой. И я оставалась одна. Совсем. Вот тогда папа и попросил Эльвиру Аркадьевну переселиться к нам в усадьбу, чтобы хоть кто-то мог заботиться обо мне. Ну и о нем, разумеется, и обо всем нашем большом хозяйстве.

– Но ты этого не поняла и бабушку не простила, – кивнул Ярослав, сочувствуя той маленькой десятилетней Сонечке.

– Мне казалось, что она как бы вытолкнула маму из жизни семьи, воспользовавшись моментом и заняв ее место, – пожала плечиком Соня. – Став взрослее, я разобралась в истинных причинах той ситуации и все поняла. Но детская психика – штука непростая, и какие-то претензии к бабушке сохранились, наверное, где-то глубоко в моем подсознании. К тому же Эльвира Аркадьевна, – иронично усмехнулась Софья, – до сих пор всякий раз, когда мы как-то коммуницируем, пытается мной манипулировать, руководить и продавливать под свои интересы и планы. Только за этой ее манерой управлять всеми и всем скрывается не просто отличный руководитель, а мудрейший и добрый человек. И каждый раз я, по своей старой детской привычке, реагирую исключительно на проявление ее, что называется, «верхней надстройки». То есть на ее манеру управлять жизнью всех родных железной рукой в бархатной перчатке. И забываю и об истинных мотивах ее поступков и решений, и о ее мудрости. Есть такое старинное слово: верхоглядство, лучше всего определяющее мою реакцию на бабушку. Кстати, именно так произошло и в этот раз. Эльвира Аркадьевна не посчитала нужным предупредить меня, что пригласила тебя в усадьбу. Мало того, меня она попросила приехать с намеком на неприятности у отца и в столь туманной форме, что, понятное дело, я перепугалась и сразу же примчалась.

– Я заметил, что у вас с бабушкой сложилась своеобразная форма общения: она откровенно и талантливо манипулирует (причем не только тобой, а всем семейством), ну а ты в ответ придерживаешься роли возмущенного прощения и снисходительной ироничности, – легко посмеялся Ярослав. – При этом обе вы понимаете, во что играете, отлично зная роль каждой из вас. Я не ошибусь, если скажу, что вам обеим нравится такой расклад.

– Наверное, – рассмеялась Софья. – Конечно, я уважаю и люблю бабушку Элю, только отлично научилась скрывать ото всех свое истинное отношение к ней. И вообще предпочитаю испытывать чувства к ней на расстоянии.

– А тебя не удивляет, что мы толком даже не знали родственников друг друга, как и истории своих семей?

– По крайней мере, мы познакомились с основными их представителями. И не только с родителями, но и со старшим поколением. И даже умудрились при этом им понравиться. Многие пары и вовсе этого не делают, – напомнила Соня.

– Да, но как можно было мне, прожив с тобою целый год, не узнать потрясающей истории твоего рода? И об уникальных основателях вашего рода? И о сокровищах Октябрьских? А тебе – не заинтересоваться историей моего семейства? И это при твоей-то патологической любви к истории как таковой, – продолжил свою мысль Ярослав. – И знаешь почему?

Он вопросительно посмотрел на Софью, ожидая ее версии. Но Соня отрицательно покрутила головой, отлично зная эту его привычку, как и то, что Ярослав любил изложить сначала свою версию, прежде чем услышать альтернативную от собеседника. Вспомнила особенность его характера и улыбнулась разлившемуся теплом в груди этому своему знанию о нем, закрепившемуся в сознании.

– Нам просто никто не нужен был кроме друг друга, – приступил Ладников к изложению своего видения их проблемы. – Жизнь не терпит застоев, особенно сегодняшняя стремительная жизнь. Она жестко наказывает за остановку. Мы ведь с тобой даже не поженились. Не строили каких-то планов на будущее, не стремились к развитию наших отношений и нашей семьи… А зачем, если нам настолько хорошо и так? Даже о детях не думали… – Он вдруг прервал свое объяснение и задал неожиданный вопрос: – Сонечка, ты детей хочешь?

– Хочу, – практически сразу ответила ему Софья и пояснила: – Я за эти пять месяцев много всяких мыслей передумала и поняла, что ужасно сожалею, что мы с тобой не родили ребенка. И все представляла себе замечательного мальчишку, похожего на тебя. Я хочу детей. А ты?

– И я хочу. – Чуть придвинувшись, он легким поцелуем коснулся ее лба и, снова отодвинувшись назад, продолжил пояснение: – Очень хочу, а мы с тобой за прошедший год о детях даже не говорили, слишком были заняты друг другом. А ведь для того, чтобы двигаться в несущемся современном потоке, необходимо быть мобильным, готовым и открытым к переменам. Принимать их, меняясь вместе с новой информацией. А мы с тобой застряли в нашем индивидуальном раю. В современных реалиях необходимо быть в потоке, в движении, в устремлении к развитию. Необходимо отказаться от прежней модели мышления, базирующейся в основном потребительском паразитизме. Вот нам с тобой и дали пинка те самые Высшие силы, которые когда-то буквально за шиворот привели меня в Главный архив РФ, чтобы мы, наконец, начали действовать, а не беззаботно блаженствовать. Когда я пришел к этому выводу, то первое, что сделал, – это от всего сердца поблагодарил эти самые Высшие силы за то, что они, вразумляя, лишь легонько щелкнули нас с тобой по лбу, а не надавали реальных жизненных трындюлей. А могли бы «и ножичком, да по горлышку», как в том старом анекдоте. В результате я таки полетел в командировку, только пришлось соединить сразу несколько направлений в одну поездку. Такое большое рабочее турне, которое, к слову сказать, еще не закончилось. Ну, а ты, насколько мне известно, всерьез погрузилась в изучение той самой исторической загадки, так занимавшей тебя и будоражившей твое ученое любопытство. И уже сделала несколько интереснейших открытий и написала о них статьи. Я, кстати, все твои статьи читал, мне ужасно понравилось.

– Шпион в моем стане? – тихонько рассмеялась Софья.

– А как же, – весело согласился Ладников и «раскололся»: – И не шпион, а шпионка, и не одна, а целых две. Мы с девчонками активно переписывались, и я все знаю про твои дела.

– Вообще-то, они были двойными агентами, – рассмеялась погромче Соня. – Тори с Дашкой мне рассказывали, что ты в порядке, здоров и активно работаешь. Но, поскольку ты не счел нужным посвящать их в то, что мотаешься по всему Дальнему Востоку, насчет твоих передвижений я оставалась не в курсе, – призналась Соня и, перестав улыбаться, спросила: – Тогда по твоей теории получается, что нам нельзя жить вместе, потому что нам настолько сильно хорошо, что мы перестаем прогрессировать?

– А ты сможешь жить без меня? – спросил очень серьезно, глядя в ее невероятные глаза, Ладников. – Я без тебя точно не смогу. Когда я тебя сегодня увидел там, в большой гостиной, думал у меня инфаркт случится. Сердце барабанило как сумасшедшее, и голова кружилась. А ты на меня даже не смотрела, – совершенно искренне, как обиженный мальчишка, попрекнул он Софью. – И когда чай в столовой пили, тоже не смотрела.

– Я старалась не смотреть, – призналась Соня. – Я очень сильно старалась.

– Я понял. И видел, что ты стараешься. – Ладников придвинулся и коснулся губами лба Сони.

Не удержался, коснулся легким поцелуем ее губ и заставил себя отодвинулся. Надо было проговорить все самое больное и важное до конца, до прояснения всех моментов и полного очищения.

– Я видел, потому что я смотрел. Все время смотрел на тебя. Соскучился как-то совсем жутко, до тоски черной соскучился по тебе.

– Я тоже до тоски, – грустно улыбнулась ему Соня и спросила: – И как нам быть дальше, если слишком хорошо, когда мы вместе – это плохо, а по чуть-чуть или просто тепло и приятно у нас не получится?

– А как жили твои три раза «пра» – Прохор с Агриппиной? Тоже ведь идеальные половины были. Любили друг друга и были счастливы, хотя им бесконечно приходилось что-то преодолевать, бороться за жизнь детей и за свою, а заодно за счастье всего человечества. Причем без понтов, а по реальному убеждению.

– Нам что, тоже за человечество по убеждению? – Соня с сомнением посмотрела на него.

– Ну, не без этого. Но не так прямолинейно и не столь масштабно, как они. По сути, мы с тобой и так этим занимаемся: ты исправляешь извращение истории и всякое ее искаженное трактование в угоду чьих-либо интересов, а я занимаюсь будущим, отслеживая точность и правдивость информации и работая над ИИ и роботизацией. Так что трудимся, можно сказать, во благо.

– Кстати, о благе, – неожиданно вспомнила Софья. – Ты уже знаешь, просчитал того, кто украл сокровище?

– Процентов на девяносто уверен, что знаю, где оно, – уклончиво ответил Ладников.

– Не расскажешь сейчас, – поняла Софья.

– Нет, – подтвердил ее догадку Ладников, но пообещал: – Завтра утром, за час до завтрака, мы с тобой встретимся с Эльвирой Аркадьевной, и я вам обеим все расскажу и покажу. Сейчас же я не могу отвлекаться, у меня очень важное дело, – притягивая Софью к себе и почти касаясь ее губ своими губами, тихо произнес Ладников.

– Какое? – шепотом спросила Софья, подыгрывая.

– Лечу перелом нашей с тобой личной жизни, по ходу переформатируя ее настройки. Кроме основных базовых, разумеется.

– Ну, лечи… – прошептала Софья за мгновение перед тем, как он накрыл ее губы своими губами.

Они чуть не проспали назначенную раннюю встречу с Эльвирой Аркадьевной. Хорошо хоть продуманный, основательный и организованный Ладников еще вечером, договариваясь с Эльвирой Аркадьевной, выставил на своем дивном телефоне будильник на нужное время, а то бы неудобно перед бабушкой получилось.

Тренькающий подъем телефон еле-еле смог их разбудить, и Ярослав, торопливо поцеловав Софью (буквально волевым усилием оторвав себя от нее), побежал в отведенную ему комнату: принимать душ и приводить себя в порядок. А Соня поплелась в свой душ, чувствуя, как ноет и стонет каждая мышца тела от ставших непривычными (за пять-то месяцев!) сексуально-физических нагрузок.