Глава 10

Ксюша

Домой заползаем запыхавшиеся и уставшие. Лицо горит огнем. Улыбка растянула его от уха и до уха. Отряхнувшись в «предбаннике», раздеваемся тут же, оставляя мокрую одежду на скамье. У меня каждая клеточка вибрирует от напряжения, и стоит только присесть, как ноги превращаются в лапшу быстрого приготовления.

Хлебушек опускает на корточки и стягивает с меня ботинки. Улыбается нежно, а я перевожу взгляд в потолок, стараясь не думать о таком проявлении близости.

Но, с другой стороны, он же не в первый раз так делает, вполне нормальная ситуация. Бывало подобное и не раз.

— Я шашлык пойду готовить через часик. Давай может перекусим чего?

— Конечно, — перевожу на него внимательный взгляд и стараюсь не фокусироваться на деталях.

Они неважны. Мы просто дружим.

— Я сейчас брускеты сделаю, ну и там чаек, кофеек, — улыбаюсь еле-еле, заставляя себя, а Глеб кивает, явно посматривая на мои губы.

Протягивает руку к моему лицу и выдыхает тяжело. Сердце ухает вниз.

— Обветрились, — произносит, касаясь пальцем пекущей кожи. Есть у меня тупая привычка на морозе губы облизывать. Вот, пожалуйста! Итог налицо.

Слегка отстраняюсь, пальцы съезжаю на подбородок, взгляд мой проезжается по Высоцкому и приземляет на пол, прямо к ботинкам покрытым снегом.

— Наверное, я должна была в сумочку кинуть бальзам для губ. До свадьбы точно заживет, — пожимаю плечами и встаю, наступая, разумеется, в лужицу. Охнув, стягиваю с ног мокрые носки и топаю в дом, где настоящая Сахара. Это без прикрас!

Высоцкий приходит не сразу, но по настроению, сложно понять его намерения. Пока я на кухне нарезаю хлеб и готовлю гренки, он молча заходит и забирает миску с мясом, достает шампура. Отточенными движениями расставляет их на разделочной поверхности и начинает нанизывать мясо.

Ничего более сексуального я не видела. Снова облизав губы, слежу за хлебом на раскаленной сковородке, но взгляд так и косит влево, туда, где широкие ладони удерживают мясо, соки которого стекают по мускулистой руке аж до локтя.

Высоцкий в майке-алкоголичке, на шее кулон, который ему подарил отец на восемнадцатилетие.

— Подгорает, кекс, — говорит хлебушек, а я не сразу соображаю, о чем он. Бросаю в него непонимающий взгляд, а он хмурится.

— Кекс, хлеб горит, ты меня угольками кормить думаешь? — ухмыляется, и я тут же переворачиваю подгоревшую булочку. Черт.

С ним не только невозможно кататься на санках, но и готовить. А как я собралась прожить тут до конца катаклизма? Если и дышать мне больно на метафизическом уровне. Руки дрожат, но я упорно не смотрю больше на Высоцкого, только в сковородку.

— Дырявая башка.

— Да ладно. С твоих рук хоть яд, — хмыкает, а я чувствую, что жар по щеке скатывается к шее и к груди.

С моих рук хоть яд? Приятно, да. Но совершенно точно неправильные чувства возникают у меня от этих слов. «С твоих рук хоть яд».

Не думать, не думать, не думать. Внутри разливается тепло, от которого слишком хорошо…ну почему?

— Слушай, а который там час? — кусаю губу, накладывая на брускету зелень.

— Три.

— Можем начинать бухать? Или как? — выставляю бутерброды на тарелке, дополняю композицию вялеными помидорами.

Мне еще только шубу сделать, да и все. Высоцкий за шубу готов продать душу, а я к ней отношусь ровно, но для него сделаю.

Для него сделаю звучит совсем не по-дружески, да?

— Думаю, мы можем выпить шампанского. Но чуть позже, наверное, давай сядем к шести-семи провожать старый год? — произносит совершенно обычным тоном, а я во всем ищу подвох. Мне надо срочно выпить. Срочно.

Может тогда я вырублюсь и проснусь другим человеком?

А может я проснусь еще в худшем состоянии, конечно, такой вариант мы тоже исключать не будем.

Перекусив, Глеб идет жарить мясо, у нас будет еще сулугуни в лаваше и овощи гриль. В общем, наготовить решено сразу на несколько дней, чтобы остальное время смотреть только фильмы и сериалы, поедая все вкусности.

Решаю сервировать стол. На фоне играет «Ирония судьбы», тарелки и бокалы на месте, фрукты и овощи в пиалах на местах. Краду одну и съедаю тут же, смакуя сладость. Прелестно. Очень вкусно. Обожаю запах цитрусовых вместе с любимыми новогодними сериалами и украшенной елкой на фоне.

Высоцкий сказал, что будет пить виски, а я точно начну с шампанского, а там как пойдет. Идея так себе.

В голове наставнически звучит «пить надо что-то одно». Часы показывают шесть, когда Глеб приходит с полными мисками мяса, овощей и лаваша. Все упакована в термопакеты.

— Вау. Ты гений.

Без зазрения совести так можно сказать, но Высоцкий отмахивается, мол, это ерунда.

— Жарить должен уметь каждый мужик.

И взгляд такой бросает на меня…пронизывающий и протыкающий пиком. Поверить не могу, что слышу подтекст в обычных словах о шашлыке.

— Ну что? Погнали провожать старый год? В нем было много плохого. Но было и явно в избытке хорошего.

— Погнали!

Я еще не догадываюсь, на что подписываюсь. Но очень скоро…пойму.

Хлебушек достает бутылку, которую предварительно закопал в сугроб, протирает полотенцем и кладет на стол. Рядом устанавливает виски и коньяк.

Если мы все выпьем, то я точно умру, а он, может быть, слегка окосеет.

На фоне включена “Ирония судьбы”, пока я терпеливо навожу шик и блеск, расставляя новогодние салфетки, предметы дизайна, явно никому не всравшиеся, кроме меня.

Руки дрожат, улыбка скачет от слишком широкой до скомканно-нервной.

Бросаю взгляд на картинку старого кино, олицетворяющего новый год, замираю на несколько секунд.

— Кекс, давай фужер.

Я сажусь, протягиваю его хлебушку, и постукивал по столу. Запахи волшебные.

Особенно от мяса и ребер, которые Глеб готовит лучше всех. Серьезно, я готова сожрать все вместе с пальцами.

— Ну что, Ксюш, давай проведём старый год. Скажем ему спасибо, что он был такой какой был, со своими взлетами и падениями, минусами и плюсами, — Глеб наливает себе в стакан виски, берет в руку и поднимает на меня слишком внимательный взгляд.

— Да, спасибо этому году, идем к другому, — хмыкаю, снимая этот контакт глазами, но Глеб продолжает на меня смотреть, а я залпом выпиваю содержимое фужера, идеи легко, потому что Асти как компот.

— Улыбнись, — произносит, подмигивая мне, и я улыбаюсь.

Мы кушаем вкуснейшее мясо, смотрим фильм, и на душе так хорошо, что от этого уюта хочется плакать.

Второй бокал уходит быстро, закусываем оливье, сочное мясо идёт на смену. Третий бокал залетает.

— Ты куда-то спешишь? — спрашивает Глеб, окидывая меня внимательным взглядом, а у меня глаза прилипают к его губам, и я быстро выпиваю ещё один бокал, зажмуриваясь.

Да не смотри ты на него, не надо!

— А что?

— Судя по скорости выпиваемого, ты до нового года не будешь в кондиции.

В самой настоящей кондиции буду.

Зато я буду меньше смотреть на твои губы — рычу в уме, а внутри все переворачивается, потому что хлебушек облизывает их, склоняет голову набок, а затем переводит взгляд на экран.

— Нормально все будет. Если что, ты подхватишь меня.

— Конечно, и уложу…все как ты хочешь, малыш, — хрипло смеётся, и мой пустой фужер тянется в его сторону. Толкаю двумя пальцами.

Голова начинает мутнеть. Ну и ладно, ну и хорошо.

Вот скоро я вообще ни о чем думать не смогу.

А пока начинаю чистить мандаринку и пусть меня попрыщит, но я собираюсь и мандаринками нажраться примерно так же, как и спиртным.

Шутки несутся, разговоры не прекращаются.

— Давно так не сидели, да? Давай потанцуем, кекс?

Я икаю и киваю. Танцевать так танцевать.