Глава 11

Ксюша

Глеб перехватывает меня за талию одной рукой, второй хватает за ладошку и перебирает мои пальцы, на что я скомкано смеюсь, поднимая на него поплывший взгляд.

Спотыкаюсь о правильные черты лица и аристократический нос, на губу эту расквашенную, и думаю, каково это просто трогать его лицо, провести губами по коже. Может даже по губам, но осторожно, потому что ему точно ведь больно.

Бью себя по лицу мысленно, и опускаю взгляд на дергающий кадык. Лицо горит огнем. Мое. Особенно щеки. Адское пламя расползается по коже.

Высоцкий очень красивый, и это я заметила давно, но сейчас у меня прямо глаза «разулись», что ли. С чего это? Мы кружимся под песню «Я спросил у ясеня», и я вся покрываюсь тонкой сеточкой мурашек. С головы и до пят.

Мучительно медленно двигаемся, отчего складывается ощущение, что танец довольно интимный.

Дыхание срывается в пропасть, стоит только Хлебушке прижать меня к своей литой груди и отпустить, чтобы прокрутить по оси, держа за руку.

Взгляд поднимаю выше и теряюсь, потому что он так смотрит на меня, словно больше никого другого нет.

Спокойно. Я пьяная. Все. Надо окончательно догнаться, чтобы уже отключиться к чертовой матери и ничего не помнить. Уж лучше пусть я усну под елкой, чем вот это вот все!!

Вмиг потею от этих скачущих вверх и вниз мыслей, отстраняясь от Высоцкого, но он как нарочно пальцами перебирает свитер на моей пояснице, чем сильнее заставляет чувствовать себя совершенно не подругой, танцующей с лучшим другом.

Кем угодно, но только не ею.

Облизав пересохшие губы, перевожу взгляд в моргающую картинку фильма и передергиваю плечами, стараясь выпутаться, но Глеб меня не отпускает, словно нарочно прижимает к себе и в макушку выдыхает надсадное:

— Румяная такая, когда выпьешь.

О боже, нет, нет. Трепет пронзает тело, и я прикрываю глаза, пока в уши льется мед. Упираюсь ладошками в плечи и глубоко втягиваю аромат Высоцкого. Сдуреть, как вкусно пахнет. И не совсем духами, а именно им пахнет.

Пахнет хлебушкой.

— Мне надо еще выпить, — шиплю себе под нос объективное правильное решение, пришедшее в голову по щелчку. Вытрезвитель по мне будет рыдать.

— Не надо.

— Это почему это не надо? — в голосе пробивает наружу протест. И не надо мне тут указывать, что надо делать, а что нет. Я сама в состоянии решить, что поехала крышей и надо бы перезагрузиться.

Уверена, что завтра я проснусь с жуткой головной болью, но зато там точно не будет оглушающе громких мыслей о том, что я…я…я…, кажется, слишком много думаю о своем друге как не о друге, а о мужчине.

— Потому что ты уже пьяненькая, и тебе достаточно.

Рычит он, а я отрицательно машу головой. Да сейчас! Бегу, волосы назад! Резко отстранившись от Глеба, довольно грубо бросаю ему:

— Давай я сама решу, что мне надо, а что нет?

У Высоцкого играют желваки, взгляд переключается на серьезный, а мой вдруг перестает быть уж очень воинственным, потому что ударяется как о скалу…о его, точечно направленный на меня.

Пронзающий насквозь.

Это просто какая-то радиация, от которой не скрыться.

Громко вздохнув, подхожу к столу и хватаюсь за бутылку, наливаю себе половину фужера и залпом выпиваю. Очуметь.

Чувствую, как он со спины ко мне подходит, выхватывает бутылку и фужер, громко ставит на стол. А меня к себе разворачивает, за подбородок перехватывая.

— Я сказал все, значит, все, ты никогда столько не пила, пожалей свой организм, — строго припечатывает, и убирает спиртное подальше от меня, вместо этого вставляя в руку бутерброд с красной икрой.

А меня пробирает на дикий жор.

— Через пятнадцать минут новый год. Не налью тебе больше, ты свое выдула уже. Жуй теперь.

И я жую, ощущая, что руки дрожат. Время летит быстро, я даже не заметила, как так вышло.

Глеб уходит куда-то, пока я продолжаю есть, а возвращается он спустя минут пять с двумя большими хлопушками, размахивая ими так, чтобы привлечь внимание.

Я заметно остываю, он, похоже, тоже, ко мне подходит и протягивает разноцветный тубус. Вау.

— Купил тут прикольную штуку, вроде конфетти с блестяшками. Как ты любишь, сорока моя, — криво улыбается, а у меня сердце ухает вниз. От улыбки его и от всего вообще.

А то. Глиттер я люблю, да и все яркое под Новый год — это мое.

— Круто.

— Пойдем на улицу, запустим еще и салют. Как раз время…

Мы собираемся быстро, шапку я натягиваю чуть ли не на нос, варежки, шарф. Это немного отвлекает, вот только мои движения слишком плавные, и я понимаю причину.

Мозг мутится.

На улице мы стоим под козырьком, а вокруг падает мягкими пушистыми хлопьями снег. Красота неописуемая, и это явно помогает не думать о Глебе.

Высоцкий отходит на расстояние, а на часах тем временем без пяти минут. В моих руках хлопушка, а я смотрю на то, как изящно мой друг настраивает салют.

Мужественный, красивый, решительный, спортивный.

Такой чужой и такой мой.

На этой мысли, промелькнувшей в мутной башке, Глеб внезапно оборачивается и улыбается одной из своей сшибающей с ног улыбкой.

Жарко.

Мне жарко.

Дышать нечем.

Без трех минут. Я рывками втягиваю холодный воздух поглубже. Но кислорода катастрофически не хватает.

— Без двух минут, хлебушек, не возись долго, — кричу, а сама сжимаю хлопушку покрепче, чтобы не упустить, но скорее чтобы самой удержаться.

Спиной упираюсь в дверь.

Ноги дрожат.

— Иду!

Взглядом я слежу за движущейся к двенадцати стрелке, когда Глеб подбегает ко мне и говорит.

— Смотри!

Двенадцать ровно. Сердце замирает с первыми выстрела и разноцветной вспышкой, устремляющейся в небо и раскидывающейся цветами на серо-черном небосводе.

— Вау…

Глеб придвигается ко мне, очень близко стоит, касаясь пальцами моих. Бам-бам-бам. Глупое сердце, не бейся так сильно.

Смотрю на залпы огня, и понимаю, что меня волнует совсем не салют.

Совсем!

— С Новым годом, кекс.

Я поворачиваюсь и врезаюсь в темный взгляд Глеба, сносящий меня с ног. Очень близко. Так близко стоим, что я чувствую рваное дыхание, ласкающее губы.

Часть лица озаряется новыми вспышками салюта, но все вдруг становится фоном.

Ближе.

Рывок.

Он меня целует, а я задыхаюсь от чувств и отвечаю, сдавленно выдыхая ему в губы.

Меня сбивает с ног осознание простой реальности, той, в которой Глеб Высоцкий меня целует первый, подхватывая за талию двумя руками и прижимая к себе до невозможности вздохнуть.

А затем толкает язык в мой рот, чем обезоруживает окончательно. Внутри скребется что-то, а внизу живота разливается жар.

Он меня целует. Жарко, грубо и очень по-взрослому, так, как никто и никогда не целовал, потому что я понятия не имею, что я вообще все это время делала, если сейчас Глеб творит со мной такое.

Мысли спутываются в снежный ком, когда Высоцкий перехватывает меня за бедра и поднимает на руки.

Я схожу с ума, но не позволю этому заканчиваться.