Глава 9

Ксюша

Я делаю маленький шажок назад на трясущихся ногах и пытаюсь заставить взгляд больше не смотреть на то, что я уже успела выхватить, отчего во рту стелется Сахара.

— Извини, не оделся еще. Ты чего замерла?

— Боже, прости, — тут же разворачиваюсь к нему спиной и бью себя по лбу, скорее в наказание. Губы жую до противного металлического привкуса во рту. Капец. Капец. Стояла и пялилась на него как баран на новые ворота.

— Да, ладно, мне стесняться нечего, да и что ты там не видела, — летит спокойный протест мне в спину, а я мурашками покрываюсь, вслушиваясь в эти довольно непростые интонации.

Что я там не видела? Ну да…когда ему было шесть-семь, а мне три, все смотрелось иначе. А живьем голого мужчину в зрелом возрасте я увидела только что. Вот мой первый раз. Глотаю вязкую слюну и зажмуриваюсь до разноцветных мошек перед глазами. Капец.

Меня глушит эмоциями, кружит в водовороте собственных реакций на все происходящее.

А Глеб, судя по звукам, одевается и уж точно ждет моего ответа, вот только я онемела.

— Кекс, ты чего? Засмущалась. Да? Ну извини, в комнату к взрослым мальчикам принято стучать, мало ли что они тут делают… — наставнически, но с юмором произносит Высоцкий, а я медленно выхожу из комнаты. Впечатлений швах. Хватит надолго.

Явно нужно сегодня выпить. Это просто…грешно не сделать.

Натянув на себя как можно больше одежды, натягиваю шапку и куртку, унты и варежки, и вот стою как луковица жду Глеба, который уже поднял из подвала огромные санки, на которых смело поместится трое!

— Одуреть, это все те же сани, на которых мы катались лет десять назад? — верещу от радости и поверить не могу. Они же должны были, как минимум, сгнить у кого-то на чердаке, но нет! Вот, пожалуйста, получите и распишитесь!

Глеб смеется, отчего ямочки на щеках прорисовываются четче, и даже несмотря на расквашенную физиономию его видок становится по-ребячески теплым.

— Да, я их подшаманил немного, так что погнали, устроим сейчас гонки, — закидывает сани на плечо, а меня перехватывает за ладошку, укутанную в по-детски украшенные снеговиком варежки красно-белого цвета.

Зато тепло, скажу я вам. Ничего лучше варежек еще не придумали.

Мы выходим из дома, а там снежная сказка, и совсем забываешь, что на самом деле ты застрял у черта на куличках. В солнечных лучах переливаются зимние бриллианты в пуховой перине. Ветра нет, но мороз дерет щеки, пока я ступаю по хрустящему полотну.

— Вау. Красиво как.

Всматриваюсь в эту прелесть с щенячьим восторгом и забываю обо всех…ситуациях. Ну их в баню, вы только посмотрите на эту красоту. М-м-м…

— А то, пошли на горку, тут недалеко. Но ты от восторга будешь пищать, а может и от страха.

— Ой да ладно, — хмыкаю, толкаю хлебушка в бочину локтем. Не факт, что им, а не прослойкой теплых вещей, но все же. Глеб опускает сани на землю и кивает мне на них.

— Ладно не ладно, посмотрим. Смотри не пожелти снежок под собой. Кидай жопку, — ухмыляясь, натягивает ремешок, ведущий от кованных креплений.

Я опускаюсь на санки, которые помню с детства и цепляюсь ладошками в сидушку, когда хлебушек бежит вперед, а я качусь на санях сзади и верещу от радости. Вау. Вау. Вау. Совсем как тогда, когда мне было три, а затем пять и девять.

Ладно, на тринадцать лет Глеб на горке сломал руку, а я чуть не осталась без зубов. Но это мелочи жизни.

В какой-то момент сани «спотыкаются» на кочке и переворачиваются, и я лечу лицом в сугроб и перекатываюсь вниз, а за мной следом летит Глеб. Панике не успевает захватить тело, потому что мы тормозим.

Он сверху. Я под ним. Дышу много и часто, все перед лицом в снегу, но Высоцкий настолько близко, что мне стоит просто слегка придвинуть голову вперед, чтобы упереться в его губы.

Глаза в глаза. На ресницах крупными кусками комкается снег, но давление нарастает. Взгляд Глеба замирает на моих губах, а затем…

Он целует меня в нос и смеется. Бам-бам-бам. Я же на этой улыбке впадаю в какое-то пограничное состояние, впервые делая рваный вдох за весь период нашей вот такой снежной близости.

По коже мурашки табуном, а сердце печет от неприкрытой досады. Не могу не сожалеть, что меня мой лучший друг поцеловал в нос? С ума сошла, да, но я хотя бы в этом признаюсь.

— Ничего не меняется, малыш, ничего. Ты все также не умеешь правильно падать, ну учил же тебя, да и не только я, а все те же грабли, — сталкивается лбом с моим и улыбается шире. Радужной оболочки не видно, только черные зрачки поглощают меня как черная дыра.

Во взгляде что-то пугающе дикое. Мгновение, и Высоцкий «отжимается» от пола и рывком поднимает меня за руку, отчего я по инерции сталкиваюсь снова с его грудиной.

А вот мне в себя прийти в раз труднее, в особенности, продышаться сложно, ведь в носу настойчиво кружится запах парфюма Глеба. Это я ему подарила на день Рождения.

Стряхнув с меня снег, он поднимается во весь рост, проворачивает то же самое с собой. Я так внимательно слежу за его движениями, что самой страшно от собственной скрупулезности.

— Ты в порядке? — склоняет голову набок и прищуривается от солнечных лучей.

Не знаю, в порядке ли я. Вообще не понимаю, что происходит. Смахнув с лица влажные капли, заставляю себя перевести взгляд на санки. Затем на Высоцкого, который все также на меня взирает. Пробирает до костей этот взгляд.

— Пойдем кататься, — шепчу чужим голосом и руки прячу в карманах.

— Ты какая-то не такая.

Внезапно звучит прозрением от Глеба. Да ладно? Серьезно, что ли? В самом деле? Поднимаюсь по склону с трудом, тяжело дышу и не отвечаю, а хлебушек решет вопрос кардинально, подхватив меня со спины на руки так, что теперь я болтаюсь у него на плече вверх ногами.

— А-а-ай! Ты чего делаешь?

— Ты пока поднимешься, я состарюсь, — смеется, перехватив бедра пятерней. Я же в шоке смотрю на мир в перевернутом состоянии и хватаюсь за хлебушка, как за спасательный круг.

Взобравшись на исходную точку нашего падения, Глеб осторожно опускает меня на покрытую снегом землю.

Неловкое молчание настигает внезапно, просто мне нечего сказать, как и ему, и только взгляд путается во мне, а мой…растворяется в его темным омутах, так удачно стелющих дорожку, дабы я непременно прошлась по ней и утонула.

— Я первая, — вырываюсь из помутнения рассудка и двигаю санки к краю горки и сажусь, а Глеб наклоняется и удерживает меня.

— Три, — шепчет на ухо, прижавшись так крепко, что я начинаю опять терять связь с реальностью. Зачем он это делает? Или почему я стала обращать внимание на незначительные детали так явно? В какой момент это вдруг стало важно?

И почему я горю от каждого вздоха, что щекочет кожу. От мимолетного касания небритой щеки о мою? О беглом прикосновении широкой ладони к бедрам?

Что ха реакции такие?

Почему у меня перед глазами мой голый лучший друг всякий раз, как я закрываю их?

Я же все видела. И самое странное во всем этом, что я оценила и мне понравилось.

— Два, — Высоцкий поворачивает голову, и теперь губы проезжаются по коже, оставляя влажный слез, от которого в том месте вместо прохлады стелится огонь.

Скрещиваю ноги и сжимаю пальцы, замирая.

Не может быть, что я снова вляпалась в то, из чего однажды с таким трудом вышла.

Не может этого быть.

— Один, — Глеб отталкивается и в последний момент усаживается на сани сзади меня, подталкивая меня вперед и крепче сжимая, не давая упасть.

Ремешок удерживает в руках и направляет нас, летящих вниз по снежному покрову.

Я кричу на крутых виражах, чувствуя бешеные удары сердца и такой же сильный напор адреналина в крови.

А как только мы тормозим внизу, Глеб со спины обнимает меня и зарывается в волосы.

— Круто, скажи? — шепчет мне в шею, заставляя млеть.

Я всматриваюсь в наши, оказывается, крепко переплетенные руки и чувствую тяжесть в груди.