Глава 9

В Черном Замке Вельторвидсов привычный, суровый порядок сменился хаосом, отлаженным и молчаливым, как работа жнеца во время чумы. Известие распространилось по каменным коридорам быстрее, чем крик стражника: исчезли двое. Одна — плененная графиня, хитрая и опасная змея. Другая — само сердце вновь обретенной надежды, странная девушка с неба, в которой король видел спасение.

Ардон, чье спокойствие обычно было прочнее горных пород, ощущал на себе жгучую тяжесть провала. Он стоял в опустевших покоях Марии, и его острый, знающий взгляд выискивал малейшую деталь, которую он упустил. Воздух в комнате был спертым и пахнул не только воском и деревом, но и едва уловимым, горьковатым послевкусием — алхимией. Дешевой, грубой, но действенной. Он поднес руку к лицу повалившегося у двери стражника, не касаясь кожи. Эфирное поле человека было окутано липкой, инертной пеленой. Снотворное. Не магическое, что говорило о расчете. Магия оставляет следы, которые можно отследить. Простая же химия — просто яд, который нужно переждать.

Он обошел комнату. Карты на столе лежали ровно, один угол был прижат тем самым серым камешком. Ее «сувенир». Перо лежало рядом, чернильница не тронута. На кровати — скомканное одеяло, будто она вскочила с нее резко. Ни борьбы, ни сопротивления. Ее либо уговорили, либо оглушили сразу. Ардон склонился над узкой щелью под кроватью и замер. Там, в пыли, лежала тонкая золотая цепочка. Не та, что он видел на ком-либо из прислуги. Дорогая, изящная. Наживка. Или плата.

Параллельно из подземелий примчался запыхавшийся офицер, лицо его было серым.

— Ваше Преосвященство… Камера графини… Дверь… Она просто рассыпалась. Как труха. И стражники…

Ардон молча кивнул. Синхронность. Не побег отчаявшейся женщины, а операция. Хорошо спланированная, с двумя целями. И главная цель была не Изабелла. Главной целью была Мария. Изабеллу освободили либо как союзницу, либо как дополнительный фактор хаоса, либо как приманку? Нет, слишком сложно. Скорее, Изабелла была тем, кто мог обеспечить доступ изнутри. У нее должны были остаться связи, долги, страх среди слуг.

По приказу мага все ворота замка с грохотом захлопнулись. Мосты были подняты. Ни одна мышь не должна была проскользнуть незамеченной. Караулы на стенах утроили. Началась зачистка, методичная и беспощадная. Солдаты прочесывали казармы, конюшни, кузницы, кладовые, чердаки, даже заброшенные колодцы. Искали в бочках с зерном и в кучах сена. Искали потайные ходы, отмеченные на древних, пожелтевших планах, которые Ардон велел принести в свою башню.

Результат был нулевым. Ни клочка ткани от платья Изабеллы, ни оброненной туфли, ни капли крови, ни единого свежего царапины на камне в потайном ходе. Они испарились. Как дым.

Тогда Ардон приступил к магии. Он заперся в своей башне, окружив себя кристаллами и курильницами с ароматическими смолами, очищающими пространство. Он взял странную, синтетическую майку Марии — единственную вещь из ее мира, что осталась. Ардон припас локон рыжих волос Изабеллы, найденный на соломе в камере. Он приготовил чаши с чистой родниковой водой и серебряные иглы.

Чары поиска по отпечатку души были сложны и требовательны. Он погрузился в транс, отпустив сознание по тонким нитям магии, раскинутым над замком и его окрестностями. Он искал резонанс, всплеск чужеродной энергии, след страха или боли.

И наткнулся на стену. Не просто отсутствие, а активное, враждебное подавление. Темную, вязкую пелену, которая обволакивала что-то и никуда не выпускала. Это была работа Лорвина. Не грубая сила, а искусное, коварное удушение следа. Маг почувствовал знакомый, оскверненный привкус его магии — смесь гниения, горького миндаля и холодной стали. Лорвин был здесь. Он не просто прислал людей. Он пришел сам. И он был достаточно силен, чтобы скрыть свое присутствие и присутствие своих пленниц от такого мага, как Ардон. Это открытие было хуже любого провала. Оно означало, что враг сильнее, чем они предполагали, и что он действует с дерзостью, граничащей с безумием.

Единственной ниточкой, за которую можно было ухватиться, оказалась пропажа. Пропала служанка, Эльза, приставленная к башне. Ее не было на утренней поверке, ее постель в общей, вонючей спальне для прислуги выглядела так, будто ею и не пользовались. Ее искали дольше всех. Нашли, в конце концов, в самом дальнем, заброшенном дровяном сарае, втиснувшуюся в узкую щель за поленницей. Ее вытащили, дрожащую и испуганную, с лицом, залитым слезами еще до начала допроса.

Капитан стражи, человек с лицом, как из гранита, вел допрос в караульном помещении. Эльза, девушка лет шестнадцати, с красными от бессонницы и страха глазами, сначала лепетала что-то о том, что боялась и спряталась, когда началась суматоха. Но капитан не был дурак. Он положил на грубый деревянный стол между ними инструменты не для пыток — нет, для демонстрации. Щипцы для углей, набор тонких, острых шил, железную маску. Он даже не прикоснулся к ней. Он просто сел напротив и спокойным, будничным голосом начал объяснять. Объяснять, что такое государственная измена. Что такое пособничество похищению особы, находящейся под личной защитой короны. Он подробно, почти скучно, описал процедуру казни для таких, как она: не быстрая отсечка головы, а долгая, публичная, мучительная смерть на заостренном колу, когда все внутренности медленно прокалываются собственным весом тела, но смерть не приходит часами.

Он не повысил голос ни разу. Но к концу его монолога Эльза была уже не девушкой, а сгустком истеричного страха. Ее вырвало прямо на пол. Потом, захлебываясь слезами, она выложила все. Про женщину-призрак, явившуюся ночью в их спальню (Изабеллу, конечно). Про золотую цепочку с изумрудной подвеской, которую та сунула ей в руку. Про обещания — место главной горничной в новом доме, деньги, защиту. Про маленький флакон без запаха и вкуса. Про стражников, которые так обрадовались пирогу и пиву. Про темный, страшного вида мужчину, который ждал у акведука и смотрел на нее так, будто видел насквозь.

— Лорвин, — когда капитан доложил, Ардон произнес это имя тихо, но в каменной тишине комнаты оно прозвучало, как похоронный звон. — Он был здесь. В наших стенах. Он вывел ее под носом у нашей лучшей стражи и у меня. Он забрал… — Маг запнулся, впервые за долгие годы дав волю отчаянию, — он забрал саму душу нашей надежды.

Именно в этот момент, когда бессилие и ярость достигли пика в замке, со скрипом и лязгом открылись главные ворота. Внутрь, опираясь на плечо верного Каэллана, шаг за шагом, превозмогая нечеловеческую боль, вошел Ричард. Его возвращение с остатками армии, израненной, но не сломленной, должно было стать хоть каким-то светом в этом мраке. Вместо этого его встретили не ликующие клики, а мертвая тишина и лица людей, которые не смели поднять на него глаз.

Ардон ждал его у входа в главную цитадель, отбросив все формальности. Король, увидев его лицо, остановился как вкопанный. Он не спросил. Он уже знал. Та самая, едва налаженная связь, что недавно кричала в нем чужой болью, теперь была пустой. Не разорванной — разрыв он бы почувствовал как взрыв. Она была приглушенной, далекой, будто ее накрыли тяжелым, звуконепроницаемым колпаком. И в этой тишине было что-то бесконечно более страшное.

— Ваше Величество… — начал Ардон.

— Где она? — голос Ричарда был не громким, а каким-то спрессованным, тяжелым, как свинец. В нем не было вопроса. В нем было требование правды, какой бы горькой она ни была.

Ардон изложил все: исчезновение, снотворное, свидетельство служанки, магическую стену Лорвина. Он говорил быстро, четко, без прикрас. С каждым словом лицо Ричарда становилось все более каменным, только глаза, эти светлые, уставшие глаза, горели холодным, бешеным огнем.

— Лорвин, — повторил Ричард то же слово, что и маг. Но в его устах это был не констатация, а клятва мести, высеченная в граните. — Он взял ее. В моей крепости. Под защитой моих лучших людей и моего друга. Он взял то, что дороже короны.

— Мы ищем, — сказал Ардон, но даже он услышал беспомощность в собственном голосе. — Все патрули высланы. Следы повозки ведут на север, в предгорья. Но дальше его чары. Они как туман.

— Туман можно прочесать! — Ричард рванулся вперед, оттолкнув Каэллана, и застонал, схватившись за бок, но не остановился. — Он не мог уйти далеко! Он сам ранен, его люди измотаны! Они где-то здесь! В лесах, в пещерах! Я сам буду искать! Поднять всех! Конницу, пехоту, собак, магов, кого угодно! Я сожгу эти леса дотла, но найду ее!

Это был приказ, рожденный не стратегией, а животным отчаянием и яростью. Но он был отдан королем. И замок, уже взбудораженный, ответил новым витком лихорадочной деятельности. Солдаты, только что вернувшиеся с войны, снова строились в ряды. Конюхи выводили оставшихся коней. Псарьи срывались с места, спуская своры угрюмых, чутьемых гончих. Маги Ардона, бледные и сосредоточенные, готовили артефакты для массового поиска.

А в своей башне, оставшись на мгновение один, Ардон смотрел в глубину большого смотрового кристалла, где клубился искусственный туман Лорвина. Прямой поиск был бесполезен. Но была одна вещь, которую нельзя было полностью скрыть, пока обе стороны живы. Связь. Она была ранена, заглушена, но не мертва. Он подошел к окну, глядя на то, как Ричард, стиснув зубы от боли, позволяет лекарю на ходу перевязывать его раны, готовясь возглавить поиск. Король был подобен натянутой тетиве, готовой лопнуть.

И тогда у Ардона созрел отчаянный, опасный план. Он не мог найти Марию магией Лорвина. Но он мог усилить ту самую, хрупкую нить, что связывала ее с Ричардом. Сделать ее не просто эхом, а громким, ясным зовом. Это было рискованно. Это могло сломать и без того шаткую психику короля, вывести его из строя в самый критический момент. Это могло нанести вред и самой Марии. Но это был единственный шанс пробиться сквозь барьер. Рискнуть одной надеждой, чтобы спасти другую.

Пока замок превращался в гигантский улей, готовый излить свой гнев на окружающие леса, а Ричард, с лицом, искаженным болью и решимостью, садился на нового коня, Ардон начал тихий, сложный ритуал. Ритуал усиления душевной связи. Он молился всем богам, которых знал, чтобы те, кто послал Марию, не отвернулись от нее сейчас.

А в это время, в глухом лесу всего в нескольких милях от замка, в грязном, сыром овраге, трое оборванных головорезов с тупыми, жадными лицами уже забыли о всяких королях, магах и войнах. Перед ними была реальная, осязаемая добыча. Молодая, испуганная женщина в разорванной одежде. И они уже предвкушали, какую цену за нее можно выручить в ближайшем разбойничьем притоне или на невольничьем рынке где-нибудь за границей. Они и не подозревали, что их случайная находка — это та самая искра, из-за которой вот-вот заполыхает весь Остерферд.

Гнев Ричарда был титанической, беззвучной грозой, нависшей над Черным Замком. Возвращение в тронный зал походило на вход ледника в долину — медленно, неотвратимо, с холодом, выжигающим все на своем пути. Он не снял лат, залитых грязью и засохшей кровью, и когда опустился на свой черный дубовый трон, казалось, металл вскрикнул от тяжести не только тела, но и лежащей на нем непомерной ноши. Его приказы рождались не криком, а низким, густым гудением, каждое слово — отчеканенная в стали грамота, несущая либо смерть, либо последний шанс.

Стражники, заснувшие на посту, уже сидели в сырых казематах, и слух о скором и безжалостном суде полз по замку, заставляя всех держать спины прямее, а взгляды — опущенными. Капитан стражи, человек с лицом, привыкшим к свисту стрел, а не к унижению, стоял на коленях перед возвышением, и его седая голова была безвольно опущена. Ардона Ричард не удостоил даже взгляда упрека — маг стоял в стороне, и его молчание было красноречивее любой отповеди. В воздухе висело невысказанное: доверие, столетиями ковавшееся между королем и советником, дало первую, чудовищную трещину.

Войско, едва перевязав раны, было брошено в лес. Это уже не были поисковые отряды — это была карательная экспедиция, методично прочесывающая мир. Солдаты врывались в деревни, опрокидывали телеги, заглядывали в каждый погреб и на каждый чердак. Крестьян, перепуганных до немоты, строили в ряды и допрашивали под холодным взглядом офицеров, у которых в глазах читалась готовность применить меч при малейшем подозрении в укрывательстве. Лес вокруг замка вытоптали, как гумно. Нашли брошенную повозку, нашли следы недавней стоянки, золу от костра, и все. Ни лоскута, ни следа, ни звука. Следы обрывались у старого каменного карьера, словно призраки, унесшие пленников, растворились в самом воздухе. Даже собаки, вожак которых славился на все королевство, лишь жалобно поскуливали, уткнувшись мордами в землю у высохшего русла, теряя нить.

Отчаяние в замке стало осязаемым, как запах дыма после пожара. Ричард не смыкал глаз. Он просиживал ночи над разложенными картами, его пальцы, покрытые царапинами и синяками, водили по пергаменту, выискивая несуществующие закономерности, ущелья, где можно спрятаться. Или стоял на самой высокой башне, Башне Ворона, впиваясь взглядом в темнеющую чащу, словно силой воли мог заставить деревья расступиться и выдать свою тайну. Физическая боль от сломанных ребер и та, другая, душевная — место, где должна была пульсировать связь, а теперь зияла немой, ледяной пустотой, — сливались в одно сплошное, изматывающее горение.

* * *

В двадцати милях к северо-востоку, за грядой низких, поросших ельником холмов, там, где кончались даже охотничьи тропы, лежало место, о котором в приличном обществе старались не вспоминать. «Долина Серых Стен». Лепрозорий. Последний приют для тех, кого поразила Серая Чума — болезнь, медленно пожирающая плоть и навсегда изгоняющая из мира живых. Сюда уже много лет не ступала нога королевского чиновника, не заглядывал сострадательный монах, не заезжал даже самый отчаянный коробейник. Место считалось проклятым вдвойне: и болезнью, и божественным гневом.

Однако за обветшалым, но все еще крепким частоколом и тяжелыми, наглухо запертыми воротами скрывалась иная реальность. Хижины, хоть и сколоченные на скорую руку, не были лачугами умирающих. Из труб валил густой, жирный дым — не тлен, а запах жареной дичи и печеного хлеба. Между строениями сновали не сгорбленные, стонущие тени, а люди — грубые, небритые, с настороженными, но живыми и оценивающими глазами. Не было здесь и Серой Чумы. Это был миф, тщательно поддерживаемый самими обитателями. На самом деле Долина Серых Стен была убежищем. Убежищем для тех, кому в королевстве Ричарда не нашлось места: беглых крепостных, чьи наделы отобрали за долги; дезертиров, не желавших умирать в чужих войнах; контрабандистов; мелких разбойников; и, что важнее, для инакомыслящих. Для тех, кто открыто говорил, что проклятие бесплодия душ — это кара не народу, а правящему дому Вельторвидсов. Пока на троне сидит Ричард, твердили они, надежды на возвращение истинных пар нет. Их ненависть к королю была глухой, личной и подпитывалась изоляцией.

Сюда, через тайные лазы в скалах и заросшие тропы, и притащили свою добычу три «охотника»: Грот, здоровенный детина с мозолями вместо мозгов; Шелли, тощий и язвительный, как крапива; и Кроу, бородач с пустыми глазами, их негласный предводитель. Они не имели отношения к Лорвину. Они были волками-одиночками, промышлявшими на больших дорогах. Наткнувшись в лесу на потерянную, явно неместную девушку, они увидели в ней лишь звонкую монету — на невольничьем рынке за морем за такую диковинку дали бы целое состояние.

Их привели к самому большому дому в поселении, где обитал Молот — бывший сержант королевской армии, потерявший ногу в стычке с горными кланами и с тех пор ненавидевший знамена, под которыми когда-то хромал. Он был неформальным старостой, судьей и палачом в одном лице. Выслушав сбивчивый рассказ о «заблудшей овечке», он медленно, как гончая, обнюхал ситуацию и уставился на Марию. Девушка стояла, опустив голову, но не сгорбившись. Усталость и грязь не могли скрыть странной осанки — не аристократической, а собранной. Как у человека, привыкшего держать удар.

— Одежа нездешняя, — прохрипел Молот. — Язык?

— Мызыкает что-то, не поймешь, — буркнул Шелли. — Но товар видный. Чистая. В Степях Теней за такую шкурку… — он сделал выразительный жест, потирая пальцы.

В этот момент в дверном проеме появилась еще одна фигура. Рен. Моложе других, лет двадцати пяти, с лицом, на котором еще не успела застыть маска окончательного ожесточения. Умные, наблюдательные глаза, казалось, замечали все. Он оказался здесь не из-за врожденной склонности к разбою, а потому, что сборщик налогов выгнал его семью на улицу, а он в пьяной драке случайно убил пристава. Рен прислонился к косяку, молча оценивая ситуацию.

— А ну-ка, дай глянуть, — приказал Молот Марии.

Мария медленно подняла голову. И Рен, и Молот увидели не ожидаемый животный ужас, а вызов. Глаза, серо-зеленые, как лесной мох после дождя, были полны не слез, а холодной, ясной решимости. И в их глубине таилась не личная боль, а что-то большее — отголосок чужой, масштабной трагедии.

— Слыхали вести из замка? — негромко спросил Рен, нарушая тишину. Все взгляды переметнулись на него. — Будто король наш, Ричард, утратил самое ценное. Ту самую пару, что с небес ему упала. Весь Остерферд на ушах. Ищут безумно.

Тишина в комнате стала звенящей. Взгляды, полные нового, жгучего интереса, вернулись к Марии. Ее одежда, время появления — все сходилось.

— Ты думаешь, эта она и есть? — недоверчиво буркнул Грот, почесывая затылок.

— А больше-то кто? — парировал Рен, делая шаг вперед. Он подошел к Марии, не как к вещи, а как к человеку. — Девушка. Ты та самая? Та, что для Ричарда?

При звуке имени короля Мария вздрогнула. Не от страха. От узнавания. Она посмотрела прямо в глаза Рену и, медленно кивнула. Потом, собравшись с силами, произнесла четко, выговаривая каждое слово: «Меня украли. От него. Хотят использовать. Против него».

Рен нахмурился. В комнате стало тихо настолько, что слышалось потрескивание поленьев в очаге. Даже циничный Молот нахмурился. Их ненависть к королю была кровной, но среди этого сброда, выброшенного обществом за борт, существовал свой, не писанный, но железный кодекс. Женщин и детей не трогать без крайней нужды. А уж таких отмеченных самими богами (пусть они в этих богов и не верили) — это было уже святотатство иного порядка.

— Если это она, — тихо, но весомо сказал Рен, — то у нас в руках не просто товар. У нас в руках причина, по которой сейчас, наверное, ломают копья в Совете и рыщут тысячи солдат. И, возможно, шанс.

— Шанс? — с издевкой выдохнул Шелли. — Шанс быстрее на плаху взойти? Тронем ее — он сровняет эту долину с землей, всех до единого! Продать потихоньку и след замести — вот шанс!

— А если не тронем? — не отступал Рен, и в его голосе зазвучала странная, почти забытая надежда. — Если вернем?'

В комнате взорвался гул возмущения.

— Вернуть? Королю?

— Рен, ты с ума сошел! Он нас четвертует только за то, что мы на нее посмотрели! Он никому не верит!

— Он ищет ее, — перекрикивал их Рен. — Он не спит. Он не ест. Он сожжет пол-Остерферда, но найдет. Он не знает, что она здесь. У нас есть преимущество. Мы можем отправить гонца. Сказать: «Ваша надежда жива. Мы ее нашли. Мы ее не тронули». Не за золото. В обмен на что-то реальное. На амнистию. Для всех, кто здесь. На признание, что мы не прокаженные и не скот, а люди. На право просто жить. Без страха, что завтра придут и всех перебьют как собак.

— Бред! — крикнул Молот, ударив кулаком по столу. — Он никогда не пойдет на это! Его слово ничего не стоит для таких, как мы!

Спор разгорался, голоса гремели, аргументы летели, как камни. Мария стояла посреди этого хаоса, слушая непонятные, но полные ярости и страха крики. И вдруг она ощутила нечто. Слабый, но отчетливый толчок где-то в глубине сознания. Не боль, не паника. Направленный, яростный, отчаянный поиск. Ричард. Он был близко. Его воля, как луч прожектора, металась в темноте, ища ее. Этот импульс придал ей силы. Страх перед разбойниками окончательно отступил, сменившись холодной, стратегической ясностью. Они были не монстрами. Они были загнанными в угол людьми. А она… Она была их билетом не только к спасению, но и к чему-то большему. К переменам.

Маша сделала шаг вперед, к столу, за которым сидел Молот. Все стихли, удивленные ее внезапным движением.

— Тише, — сказала она. — Тише! Слушайте!

Она обвела взглядом всех — и грубого Молота, и ехидного Шелли, и простодушного Грота, и задумчивого Рена.

— Вы боитесь. Его. Короля. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Он тоже боится. За меня. — Маша прижала руку к груди. — Вы можете помочь. Не продать. Помочь. Мне. И себе.

Рен быстро огляделся, его глаза загорелись.

— Как? — скептически спросил Молот, но уже без прежней злобы.

— Вы спасли меня. От других. — Мария кивнула в сторону Грота, Шелли и Кроу. — От плохих людей. Привели сюда. В безопасность. — Она солгала, но солгала уверенно, глядя прямо в глаза тем троим. Те, опешив, заерзали, но не стали перечить — в ее тоне была не просьба, а констатация факта, который выгоден всем. — Я скажу ему. Королю. Вы спасители. Не разбойники. Он даст вам, что хотите. Амнистию. Землю. Мир. — Она сделала паузу, давая время на то, чтобы ее слова нашли благодатную почву, и добавила самое важное, глядя прямо на Молота: — Он должен. Потому что я — его надежда. А вы теперь часть этой надежды.

Ее слова, произнесенные тихо, но с непоколебимой уверенностью, повисли в воздухе. Она предлагала им не сделку с дьяволом, а… союз. Переписывание реальности. Из похитителей — в спасители. Из изгоев — в людей, вернувших королю самое ценное.

Молот смотрел на нее, и в его глазах бушевала внутренняя борьба. Ненависть и недоверие боролись с искрой того самого «шанса», о котором говорил Рен. Шелли язвительно усмехался, но уже не так уверенно. Грот просто чесал в затылке, пытаясь понять, почему вдруг все так перевернулось.

— И как мы ему поверим? — наконец выдавил Молот. — Как мы узнаем, что ты не соврешь, как только окажешься за стенами его замка, и он не натравит на нас своих псов?

Мария подошла к нему вплотную. Она была хрупкой по сравнению с этим мощным, хромым великаном, но ее осанка была прямой.

— Вы не узнаете. — Она честно посмотрела ему в глаза. — Это риск. Как и для меня. Риск доверить вам жизнь. Но я верю. Потому что вы не убили меня. Слушали. — Она перевела взгляд на Рена. — У вас есть честь. Даже здесь.

Молот откинулся на спинку своего грубого кресла, тяжело вздохнув. Решение еще не было принято. Но баланс сил в комнате переменился. Мария, минуту назад бывшая беспомощной пленницей, теперь негласно вела сложные переговоры о своем будущем и будущем целой деревни изгоев. И пока в замке Ричард готов был принести в жертву полкоролевства, судьба его «надежды» решалась в домике среди тех, кого все считали давно умершими и забытыми. Но теперь у этих «мертвецов» появился шанс снова стать живыми.

Дорога к Черному Замку казалась Марии одновременно бесконечно долгой и стремительно короткой. Каждый шаг по знакомой, но теперь пугающей дороге отзывался в душе противоречивыми чувствами: леденящим страхом перед возвращением в «золотую клетку» и странным, необъяснимым облегчением от приближения к месту, где царил хоть какой-то, пусть и суровый, порядок. Ее «спасители» — теперь уже скорее невольные союзники — шли молча, погруженные в тяжелые думы. Молот хромал впереди, его лицо было непроницаемой маской, высеченной из того же гранита, что и стены замка. Рен шел рядом с Марией, время от времени бросая на нее ободряющий, но озабоченный взгляд. Грот и Шелли замыкали шествие, нервно поглядывая по сторонам, будто ожидая засады за каждым деревом, а Кроу, мрачный и молчаливый, просто шагал, уставившись в землю, словно видел в ней свой приговор.

Идея Марии, блестящая в своей простоте и смелости, теперь, под холодными взглядами зубчатых стен, казалась невероятно шаткой и наивной. Они шли сдаваться тем, кого годами боялись и ненавидели, кого считали воплощением несправедливости. На них были простые, поношенные одежды, оружие они несли открыто, но не в боевой готовности — знак мирных намерений. Но будут ли эти намерения поняты? Или их встретят, как волков, пришедших к порогу овчарни?

Когда стены нависли над ними во всей своей угрюмой мощи, у Марии сжалось не только сердце, но и все внутренности холодным комком. Не от страха возвращения в плен — этот страх уже трансформировался во что-то иное, более сложное. Ее охватила острая тревога «за него». Как воспримет Ричард ее историю? Поверит ли? И где он сейчас? Она все еще чувствовала слабый, но настойчивый импульс его поисков — он был далеко, и это беспокоило ее сильнее, чем собственная участь. Эта новая, мучительная забота о том, кто был ее похитителем и тюремщиком, сводила с ума, но отрицать ее она уже не могла.

На подходе к главным, окованным черным железом воротам их заметили моментально. Резкая, отрывистая команда прозвучала, еще не долетев до них, и на стенах замелькали десятки силуэтов. Блеснули наконечники арбалетов, нацеленные вниз. Мост был поднят, а тяжелая решетчатая портьера ворот за ним опущена — замок был заперт, как сундук с драгоценностями, которые уже однажды потеряли.

— Стой! Назовите себя и свою цель! — крикнул сверху офицер стражи. Его голос, усиленный медным рупором, был лишен всяких эмоций, кроме холодной готовности к убийству.

Молот, по предварительной договоренности, тяжело шагнул вперед, подняв пустые, грубые ладони к небу.

— Мы из Долины Серых Стен! — его хриплый бас прокатился по пустому пространству перед рвом. — Мы везем ту, кого ищет король! Девушку Марию! Мы пришли с миром, чтобы вернуть ее!

Наверху послышался взрыв переговоров, приглушенных расстоянием, но явно полных недоверия и ярости. Минуты тянулись мучительно долго. Мария видела, как на стене появлялись и исчезали новые лица, как капитан стражи совещался с кем-то в плаще. Наконец, с оглушительным, скрежещущим грохотом и лязгом цепей опустился подъемный мост, ударившись о каменный берег рва. Вслед за этим с медлительностью пробуждающегося чудовища начали раздвигаться тяжелые, дубовые створы ворот. Но это не было гостеприимным жестом. Это было действие, полное угрозы.

Из черного провала ворот гуськом, в идеальном строю, вышло два десятка стражников в полных латах, с опущенными, но готовыми к мгновенному удару алебардами. Их лица, скрытые стальными наличниками шлемов, были неразличимы, но позы кричали о смертельной настороженности. Фланги каре прикрывали арбалетчики.

— Сложить оружие! На землю, немедленно! — скомандовал офицер, вышедший вперед. Его голос не терпел возражений. — Всех обыскать и связать! Любое движение будет воспринято как враждебное!

Рен бросил на Марию быстрый, полный тревоги взгляд. Она едва заметно, но решительно покачала головой:

— Не сопротивляйтесь. Это часть плана.

Они должны были показать полную, безоговорочную покорность. Но жестокость, с которой действовали солдаты, была пугающей и унизительной. Оружие — топоры, ножи, дубину Грота — отобрали с таким презрением, будто это были игрушки. Руки грубо вывернули за спину и стянули толстыми, натертыми воском веревками, впивавшимися в кожу. С Марией обошлись чуть вежливее — не связали, но двое стражников встали по бокам, крепко взяв ее под руки, их железная хватка не оставляла сомнений в том, кто здесь главный.

— Вы не понимаете! — попыталась возразить Мария офицеру, вырываясь вперед. — Они мне помогли! Они спасли меня от других! Они не враги!

Офицер, мужчина с жестким, обветренным лицом и шрамом через бровь, холодно скользнул по ней взглядом, полным подозрения.

— Приказано, госпожа, — отрезал он сухо, не глядя ей в глаза. — Личный и нерушимый приказ Его Величества: любых, кто приближается к замку без санкции, особенно в связи с вашим исчезновением, — брать под стражу для последующего допроса. Без исключений. Двигайтесь.

Их повели через огромный, пустынный внутренний двор, где даже воздух казался застывшим под тяжестью всевидящих башен. Затем внутрь главной цитадели, и вниз, по сырым, слабо освещенным факелами ступеням, ведущим в царство вечного полумрака и страха — в подземелья. Запах сырости, плесени, ржавого железа и отчаяния ударил в нос, заставив Марию содрогнуться. Она с ужасом оглядывалась — неужели ее союзников, поверивших ей, бросят в эти каменные мешки, где они сгниют, забытые всеми? Рен, шагая впереди со связанными руками, пытался через плечо передать ей ободряющий взгляд, но и сам был смертельно бледен, а в его глазах читалась горькая ирония: «Вот и твой дипломатический триумф».

Их рассортировали с бесстрастной эффективностью. Мужчин — в большую, мрачную общую камеру с земляным полом и решеткой вместо двери. Марию — в небольшую, но относительно чистую комнату рядом, больше похожую на караулку или кабинет смотрителя, с деревянным столом, стулом и узкой лежанкой. Дверь за ней захлопнулась с глухим, заключительным стуком, и щелчок тяжелого засова прозвучал как приговор. Она осталась одна в тишине, нарушаемой лишь каплями воды где-то вдалеке, с гнетущим, тошнотворным чувством вины, тяжелее любых цепей. Она уговорила этих людей довериться, поставить на ее слово свои жизни, а теперь они сидели в цепях из-за нее, в подземной яме, из которой могли и не выйти.

Минуты ползли, как раненые черви. Мария не могла сидеть. Она металась по крошечной комнате, прислушиваясь к звукам из-за стены — к приглушенным голосам, тяжелым шагам стражи, звяканью ключей. Ей казалось, она слышит дыхание своих «спасителей», полных горького разочарования.

И тогда дверь открылась. Не с грохотом, а тихо, почти бесшумно. На пороге, залитый светом факела из коридора, стоял Ардон.

Он выглядел так, будто за прошедшие часы (или дни? Мария потеряла счет времени) состарился на десять лет. Его обычно прямой стан был слегка согнут, лицо, испещренное морщинами мудрости, теперь казалось высохшим, как старый пергамент, а под глазами лежали темные, болезненные тени. Но его глаза… Его пронзительные, синие глаза, когда они упали на Марию, вспыхнули таким бешеным, почти болезненным облегчением, что у нее перехватило дыхание.

— Мария… Дитя мое… — его голос, обычно такой твердый и размеренный, дрогнул, сорвавшись на хриплый шепот. Он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь, и на мгновение просто смотрел на нее, будто проверяя, не мираж ли это. — Слава всем древним силам света и тьмы… Ты цела. Ты здесь.

Он не бросился к ней, не пытался обнять. Он стоял, слегка дрожа, собирая волю в кулак.

— Ты не ранена? С тобой… Они не обращались плохо? — спросил он, и в его тоне была не просто вежливость, а настоящая, леденящая душу тревога.

— Нет, я… Я в порядке, — сказала Мария, вставая. Ее собственный голос звучал чужим. Странное облегчение от вида знакомого лица, даже если это было лицо ее бывшего тюремщика и идеолога этой чудовищной сказки о «судьбе», смешалось с новым чувством ответственности. — Ардон, слушайте, это срочно! Эти люди в соседней камере… Они не виноваты! Они нашли меня в лесу, они спасли меня от настоящих разбойников! Они рисковали собой, чтобы привести меня сюда! Их нельзя держать здесь, как преступников!

Ардон медленно, с глубокой усталостью, вздохнул. Он подошел к столу и опустился на стул, будто его ноги больше не могли его держать.

— Я знаю их историю, — сказал он тихо. — Стражники уже доложили. «Беглые из Долины Серых Стен. Нашли девицу в лесу. Привели к воротам». Но, Мария… Приказ короля, отданный им в состоянии… В состоянии, близком к безумию от горя и ярости, был категоричен и точен: любой, кто имел отношение к твоему исчезновению, должен быть немедленно задержан и подвергнут строжайшему допросу. Без исключений. Пока Ричард не вернется и лично не отдаст новых распоряжений, они останутся под стражей. И это, — он поднял взгляд, полный странной, печальной мудрости, — возможно, для их же безопасности, поверь старому магу.

— Безопасности? В каземате? — недоверчиво выдохнула Мария.

— Слухи о твоем похищении, о предательстве внутри замка, о руке Лорвина — все это взвинтило нервы до предела. Народ в городе ропщет, солдаты жаждут крови изменников. Если бы этих пятерых просто отпустили за ворота сейчас, их могли бы растерзать толпой, заподозрив в соучастии с Лорвином. Или на них наткнулся бы один из патрулей, которые все еще рыщут по округе с приказом «стрелять на опережение». Здесь, под замком, они под защитой. Суровой, но защитой.

— Но это же несправедливо! — настаивала Мария, чувствуя, как слезы гнева и бессилия подступают к глазам. — Они могли продать меня или убить, чтобы замести следы! Один из них, Рен… Он убедил других. Он увидел во мне не добычу, а человека. Они заслуживают благодарности, а не темницы!

— Я вижу, что ты веришь в это. И я склонен тебе верить, — сказал Ардон мягче. — Твои глаза не лгут. И в их историях, пересказанных стражей, нет противоречий. Но я, Мария, не король. Я — хранитель порядка в его отсутствие. Я могу смягчить условия, но не могу отменить приказ, данный им в гневе и отчаянии. Его слово — закон. — Он помолчал, внимательно изучая ее лицо, словно читая по нему что-то очень важное. — Ты волнуешься за них. Но еще больше ты волнуешься за него. За Ричарда.

Это было не вопрос, а констатация. Тонкое, безошибочное наблюдение. Мария опустила глаза, не в силах лгать, и кивнула.

— Я чувствую, что он далеко. И что ему очень больно. Он ведь тяжело ранен? Он поехал искать меня сам, невзирая на это?

— Да, — ответ Ардона прозвучал тихо и печально, как погребальный звон. — Несмотря на сломанные ребра, на потерю крови, на мои уговоры и угрозы Каэллана приковать его к постели силой. Твое исчезновение… Оно не просто разозлило его. Оно сломало что-то в самой его основе. Оно выжгло в нем ту осторожную надежду, что только-только начала теплиться. Он умчался, как вихрь, поклявшись не возвращаться без тебя или не возвращаться вовсе. А я… — голос мага дрогнул, — я должен был остаться. Держать крепость. И ждать. Это была самая трудная моя задача за всю долгую жизнь.

Мария почувствовала, как горячий, тяжелый комок подкатывает к горлу, давит на глаза. Это она была виновата. Ее неосмотрительность, ее доверчивость к служанке, ее наивная вера в возможность простого побега… Из-за этого он, истекая кровью и отчаянием, носится по темным лесам, рискуя жизнью в каждом дуновении ветра, в каждой тени.

— Он… Он найдет дорогу назад? — прошептала она. — Он… Он будет жив?

— Ричард вынослив, как горный тролль, и упрям, как молодой пони, — попытался пошутить Ардон, но улыбка не коснулась его глаз, оставшись лишь горькой гримасой на губах. — Он вернется. Теперь, когда ты здесь, в безопасности, он почувствует это. Связь, которая между вами… Она приглушена расстоянием и его состоянием, но она не мертва. Она приведет его домой, как магнит железо. Но пока нам нужно ждать. И готовиться.

Он подошел к двери и трижды, с определенным интервалом, постучал. Дверь немедленно открылась, и в проеме возник все тот же офицер стражи.

— Распоряжение, капитан, — сказал Ардон, и его голос снова обрел привычные властные нотки, но теперь в них чувствовалась железная, не терпящая обсуждения решимость. — Пленников в общей камере накормить. Не баландой. Двойными порциями горячего рациона из кухни гарнизона. Им принести теплые, сухие одеяла, свежую воду и кувшин доброго, не кислого вина. Оковы снять. Никаких пыток, оскорблений и даже грубых слов. Они — гости замка, пусть и невольные, до личного решения Его Величества. Их жизнь и здоровье — под твоей личной ответственностью. Понятно?

Капитан, явно удивленный, но дисциплинированно скрыв это, резко кивнул.

— Так точно, Ваше Преосвященство. Будет исполнено.

— И еще, — добавил Ардон, когда офицер уже собирался уйти. — Девушка Мария не останется здесь. Она будет перемещена в личные покои короля.

Это заявление заставило вздрогнуть не только капитана, но и саму Марию. Капитан вытаращил глаза.

— В… в покои Его Величества? Но приказ о задержании…

— Относился к задержанию для установления личности и обеспечения безопасности, — мягко, но неумолимо парировал Ардон. — Ее личность установлена. Ее безопасность теперь будет обеспечиваться иным способом. Намного более надежным. Это мое решение как регента в отсутствие короля. Веду ее сам.

Капитан, после короткой, почти незаметной паузы, склонил голову в поклоне и вышел, отдавая тихие приказания подчиненным.

Ардон обернулся к Марии.

— Это все, что я мог сделать для твоих друзей сейчас, Мария. И это максимум, на что я могу пойти, не переступая через прямую волю Ричарда. Теперь о тебе. Ты не можешь оставаться здесь, в подземелье. И обычные покои в башне больше не безопасны. Лорвин доказал, что может проникнуть даже сюда. Есть только одно место в этом замке, куда не ступит нога даже самого могущественного черного мага, пока жив я и стоит эта цитадель. Личные покои короля.

Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от осознания серьезности момента.

— Там… магия?

— Там абсолютная магия, — подтвердил Ардон, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь знания и власти. — Стены, пол, потолок — все пропитано и выложено рунами отвода, защиты и маскировки, которые я создавал и усиливал десятилетиями. Это самая защищенная точка во всем Остерферде. Даже Ричард не знает всех ее тайн. И теперь, — он сделал паузу, глядя на нее с невероятной серьезностью, — за твоей охраной буду следить лично я. Не отходя ни на шаг. Пока король не вернется, я тень твоей тени. Это мой долг. И моя искупительная жертва за то, что допустил твое похищение.

Он произнес это без пафоса, как констатацию факта, и от этого его слова прозвучали еще весомее.

Спустя несколько минут они поднимались из мрака подземелий по другой, потайной лестнице, известной лишь королю и магу. Она вела напрямую в королевские апартаменты, минуя людные залы и коридоры. По пути Ардон мягким касанием посоха активировал невидимые руны на стенах, и те на мгновение вспыхивали тусклым золотым светом.

Покои короля поразили Марию. Она ожидала чего-то мрачного, воинственного, соответствующего образу Ричарда и облику замка. Но вместо этого она оказалась в убежище. Просторные, но не гигантские комнаты с высокими, но не готическими потолками. Стены были обшиты темным, теплым деревом, а не голым камнем. Повсюду книги. На полках, на столах, даже аккуратные стопки на полу у большого камина, в котором уже потрескивали положенные службой дрова. Воздух пах не ладаном и пылью, как в тронном зале, а кожей, старыми фолиантами, древесиной и едва уловимыми травами. Здесь чувствовалась не показная мощь, а сосредоточенная сила, личная, глубоко приватная. И повсюду следы его недавнего присутствия: скомканный плащ на спинке кресла, недопитый кубок на столике у окна, разложенные на большом столе карты с пометками его твердым, размашистым почерком.

Ардон провел ее в спальню — просторную комнату с огромной кроватью под темным балдахином и еще одним, меньшим камином.

— Ты будешь здесь. Я размещусь в соседней комнате, где он обычно работает. Дверь между нами будет открыта. Любая твоя нужда — ты говоришь мне. Никто другой сюда не войдет. Пищу и все необходимое будут оставлять в приемной, за двойной дверью. Я проверю и передам тебе.

Мария стояла посреди комнаты, ощущая странную смесь неловкости и безопасности. Эта комната, пахнущая им, казалась одновременно и ловушкой, и самым надежным укрытием в этом безумном мире.

— А что… Что с моими подругами? Варя, Лера, Женя? — спросила она, вспомнив о самом главном.

— Они живы и находятся под строгой охраной преданных трону людейй, — ответил Ардон. — Они напуганы, но здоровы. Я уже послал к ним доверенную служанку с вестью, что ты найдена и в безопасности. Встретиться пока нельзя — нельзя рисковать и создавать лишние точки доступа. Но как только Ричард вернется и ситуация стабилизируется, ты их увидишь. Обещаю.

Он ушел в соседнюю комнату, оставив дверь распахнутой. Мария услышала, как он передвигает стул, как раскладывает на столе какие-то предметы — вероятно, свои магические инструменты. Она медленно подошла к окну. Оно было большим, но, заглянув в него, она увидела не ожидаемый вид на двор или лес, а каменную стену другой башни, расположенную вплотную. Окно-бойница. Даже здесь, в его личном пространстве, царила параноидальная безопасность.

Она обернулась, и ее взгляд упал на прикроватный столик. На нем, рядом с серебряным кувшином для воды, лежал тот самый серый камешек с дыркой, который Ричард оставил ей, и который она с гневом швырнула под кровать в своей старой комнате. Кто-то нашел его и принес сюда. Положил на место. Как напоминание. Как символ.

Мария взяла камешек в руки. Он был гладким и холодным. Но на этот раз она не швырнула его. Она сжала в ладони, чувствуя, как его неровные края впиваются в кожу, принося почти болезненное, но реальное ощущение. Она была здесь. В его сердцевине. Под защитой самого могущественного мага королевства. А он был там, в холодной тьме, ведомый лишь болью и отголоском их связи.

Она присела на край огромной кровати, не отпуская камешек. Маша ждала. Но теперь это было не пассивное, отчаянное ожидание пленницы. Это было напряженное, полное тревожной надежды ожидание соучастника. Она ждала его возвращения, чтобы сказать ему правду. Чтобы защитить тех, кто поверил ей. Чтобы, наконец, понять эти безумные правила игры, в которую они оба были втянуты помимо своей воли. И где-то там, в холодном, враждебном лесу, ее ждал он. Их связь, слабая, но живая, тянулась через мили, как натянутая струна, готовая пронзительно зазвенеть в момент встречи. И на этот раз, поклялась она себе, сжимая камешек до боли, все будет иначе. Она больше не будет беспомощной пешкой. Она станет игроком.