Глава 8

По лицу, шее, спине Канка градом катились крупные капли пота, они холодили пышущее жаром тело. Замутнённые усталостью и болью глаза старательно выискивали опасность меж кривых стволов, чахлых кустов и вверх по осыпи. Ноги едва двигались, хоть он и рычал, да взывал ко всем духам, что были ему известны. Но они оставались немы к зову щенка, едва ставшего на тропу волка.

— Поворот реки… поворот реки… — шептал он, едва шевеля потрескавшимися губами. — Туда, там Ив… они там…

Он остановился, оперся рукой о ствол дерева, на котором была нацарапана недельная засечка, оставленная Белком. Канк знал, что такие оставляет только его старший. Он видел тропу из этих меток, словно сам не раз ходил по ней. Чувствовал каждый шаг, что оставлял дух большого медведя. И двигался, упорно ковылял по этим следам.

«Они, наверное, ушли дальше… Думают, что я помер, — размышлял он, стараясь держаться с открытыми глазами, бороться с духом тумана, что желал забрать его в свои объятья. — Они не будут ждать. Незачем ждать того, кто уже на Той стороне».

Но Канк был жив, вопреки всему — шёл, цепляясь за травинку, как цепляется капля росы поутру. И он, как и та капля, рано или поздно упадёт. Ему бы добраться до воды. До поворота реки. Он думал, что этот поворот, изгиб водного потока, придаст ему сил, утолит жажду и изгонит боль.

— Ха…! К-ха! — болезненно вскрикнул он, ощутив укол боли в ноге, что сжал мускулы, прокатил волну боли по всему телу, добравшись до спины, где раны едва успели схватиться. — Иди… иди! — рычал он.

В нём, в отличие от Белка, Шако, Ранда, да всех волков, что знают копьё, не было той «страсти», того упорного стремления взять больше, стать сильнее. Он всегда был доволен и двумя сбитыми птицами, да тремя кроликами. Поесть, послушать истории стариков, да с Белком по лесу побродить с пращей. Его всё устраивало, ему были чужды страсти по добыче, желания стать больше, чем есть. Может потому, он думал, что никогда не сумеет стать настоящим волком. Он не видел в себе «духа». Не желал бороться. Даже праща полюбилась ему оттого, что не надо гнаться за зверем. Только однажды… на той охоте с Ивом, где Большие Рога подхватили его как малое дитя, он почувствовал желание победить зверя. Но оно угасло сразу после того, как кровь потекла по спине.

«Так почему… зачем я? — не понимал он, зачем терпит каждый шаг, когда Та сторона уже взывает к нему. Только прилечь да отдаться бесконечному покою у небесного костра. Говорят, там нет надобности искать зверя, не нужно таскать воду, и никакая рана не причиняет боли. — Я не хочу… я устал…»

Но ноги продолжали двигать тело. Руки цеплялись за кору деревьев, искали опоры. Глаза всё продолжали усматривать метку за меткой.

— ХА-А! — вскрикнул он от боли, когда наступил на полую меховую кочку, да нога вывернулась.

Он рухнул на колени, упал на бок и растянулся на прелой подстилке. В его левой ляжке торчало кремневое лезвие. Канк смутно помнил, что творилось в те несколько мгновений. Он бежал, позади гремели голоса, летели дротики навстречу камням и «огненным шарам». Он видел, как Белк и Шанды сорвались с мест, пока пламя отгородило преследователей. За ними побежала и Уна, он обогнал её, он был быстрее любой женщины, так уж заведено.

«Зачем я остановился? Почему повернулся обратно?» — спрашивал он себя, смотря меж редкие ветви на костёр небес, что разгорался над головой.

Когда Уна закричала, её голос не коснулся ушей Белка и Шандов. Они были далеко. Только его. И его тело, его дух впервые возжелали обернуться к крику, а не бежать от него. Один из щенков Ваки нагнал её, ухватил за руку. И Канк бросился на него, выхватив старый нож Белка. Он помнил, как врезался в него, как они полетели оземь. Видел, как Уна бежит, и за ней никто не гонится. И щенка, что накинулся, сверху зажав свой нож.

Он приподнялся, опёрся руками о землю и посмотрел на растерзанную шкуру на ноге, на запёкшуюся кровь. Поскрёб кровяную корку на лице, что покрывала всю левую сторону. Наверное, приложился, когда полетел по склону камнем.

— Может, они ещё ждут… — прошептал он и медленно, мучительно долго вставал на ноги, повернулся и поковылял дальше.

Перед глазами взошла картина: искажённое яростью и жаждой крови лицо щенка. Ощутил горячее, неприятное дыхание на лице. И видел каменное остриё, почти коснувшееся глаза. Вспомнил свои трясущиеся руки, сжимавшие тонкие запястья, и удар ногой, что отбросил волчонка. Он пытался ухватить свой нож, вылетевший из руки, доползти до него, вырывая траву и землю.

Но вдруг ногу обожгло! Нож вонзился в ляжку, по самую рукоять!

А он рванул в сторону, крутанулся. Лезвие переломилось и осталось в ноге, а щенок схватил камень и кинулся на него. Он дёрнулся в сторону, на несколько пальцев пропустив камень мимо головы. И дёрнул волчонка за плечо, повалил на землю, ухватил шею и ногами прижал.

И сжимал руки, как Ив тогда!

Сжимал со всей силы!

СЖИМАЛ, ПОКА ЩЕНОК НЕ ПЕРЕСТАЛ ДЁРГАТЬСЯ!

— Кровь не идёт, камень держит её внутри, — проговорил он. — Но и режет… чем больше иду, тем сильнее. — Он уже ощущал, как влажная кровь начинает стекать по ноге. — Вода, нужна вода. У реки растёт ива — она поможет.

Каждую ночь Ив рассказывал Уне о травах, ранах, крови и воде. Как удержать жизнь и как её вернуть. Учил видеть то, что внутри шкуры, показывал на земле, как корни расходятся вдоль костей. Говорил, почему чёрные духи пожирают плоть, а змеи забирают силу. И все думали, что Канк просто бездельничал, как и обычно. И так было. Только он и не заметил, как стал слушать. Как в нём проснулся интерес, даже больший, чем к праще. И он начал задавать вопросы, только Уне, когда та лечила. Думал, что все подумают, будто он не хочет быть охотником. Но он и впрямь не хотел, только тогда они бы подумали, будто он слабый.

— Я не слабый, — шептал он, сжимая челюсть. — Не слабый…!

Мир вдруг закружился, в глазах начало темнеть. Он ухватился за ствол дерева и прижался к нему щекой. И тут изнутри начало рваться. Он согнулся, попытался изрыгнуть, но не дал ничего, кроме желчи. И каждый такой спазм, сжимавшийся внутри живота, терзал и раны. Он упал на колени, на глазах навернулись слёзы.

— Не хочу! Не хочу никуда идти! Ха… ха-аа… — тяжело дышал он.

Но следом, через пару дуновений ветра, вцепился в ствол и начал подниматься. Встал и продолжил идти. И остановился лишь тогда, когда увидел трёх растерзанных медведей. Огромные тёмные туши лежали с раскуроченными телами, изорванные, залитые кровью. А вокруг них он увидел четырёх пещерных львов. Они спокойно, даже как-то небрежно пожирали плоть, вгрызались в брюхо, пытаясь добраться до внутренностей. Один из них лежал рядом, тяжело дышал с исполосованной золотистой шкурой, покрытой тёмными полосами ран.

Канк не мог двинуться. Он стоял и смотрел на развернувшийся пир мира, принадлежавшего зверю. Дрогнул только тогда, когда один из львов поднял окровавленную морду и встретился с ним взглядом. Он не видел в его глазах желания, страсти или жажды крови. Этот лев смотрел на него так, как всегда смотрел Вака. Как на слабого, неумелого щенка, что никогда не станет волком.

— Не слабый… Нет… — он отвернул голову и побрёл дальше, по меткам, к воде.

Голова раскалывалась, не давала сосредоточиться. Его нога подвела его, когда он бежал от того щенка. Бежал со стоянки к склону. Остальные рванули сильно левее, он пошёл дальше, где никто его не заметит. И споткнулся, нога подогнулась, и он полетел вниз.

— Река… там, река! — обрадовался он, когда увидел заросли ивовых ветвей, что Ив таскал на стоянку. Из них он научил его плести раколовки. Это тоже ему нравилось. Не нужно ни за кем гнаться.

Но только он прошёл сквозь ветви, как радость исчезла, будто никогда её и не было. Там было пусто. Никого. Он спустился к воде. Руками зачерпнул и жадно упился ею. Залез в реку, пошарил руками — верши нет. Он видел три сложенных камня — тут они их оставляли. Но её не было.

— Они были тут. И уже ушли, — осознал он, выходя на берег. — Я не смогу их догнать. Нет, я умру! — взвыл он. Губы обратились в белёсую линию, брови прикрыли глаза, а в носу неприятно зажимало.

А следом он открыл глаза и понял, что не хочет умирать. Не нужен ему этот костёр небес! Не хочет он на Ту сторону! Он желает жить! Хочет бить пращей птиц и зайцев! Ловить рыбу и раков! Слушать уроки Ива! Хочет и дальше идти за Белком!

— Я не умру. Нет уж! Не слабый я! И как доберусь до них, тут же попрошу, чтобы Ив учил меня травам! — решил он и сразу начал действовать, воззвав ко всему, что слышал и что понял сам: — Камень режет плоть. Но держит кровь. Его нужно оставить, но сделать так, чтобы он меньше двигался.

И следом он первым делом собрал то, что Ив называл «бледный лишайник». Ив говорил, что он изгоняет духа гнили, а тот любит свежую рану. Он висел светло-зелёными пучками на ветвях. Следом собрал мох, что и сам знал: где река, там он есть. Сушить времени нет, но и так лучше, чем без него. Следом подобрал камень и оббил тот, чтобы получился острый угол. Порезал ветви ивы, соскрёб верхний слой — он помнил, нужен следующий — светлый. Но и кору не бросил, тоже нужна.

— Ах-а! — вздохнул он, когда засунул ногу в воду. Но с тем, как дух воды холодил плоть, забирал и боль. Держал он немало, против течения. Ив говорил, что лучше вода, что знала огонь. Но если нет, то всё равно дух воды поможет.

Когда вышел на берег, присел и вытянул ногу, поставив на крупный камень. Стянул ремень, перевязал ногу выше раны. А другой лоскут оторвал от рукава, тот был пришит совсем недавно.

— Фу… горькая, — скривился он, когда начал жевать иву. В это время лишайник мок под камнем рядом. — Ладно. Теперь на рану. Духи помогут. — Он заложил размоченный лишайник в рот к иве, прожевал и выплюнул на руку, осторожно, не двигая обломок, обложил рану. Следом покрыл всё мхом, перевязал куском кожи и зафиксировал ремнём. — Ух… больно, — выдохнул он, когда вновь поднялся.

Он посмотрел туда, куда спускалась река. Где-то там идут его друзья, его стая. И он — обязательно их нагонит.

— Ты так легко от меня не уйдёшь, Белк, — ухмыльнулся он. — Да и ты — Ив. Можете думать, что я умер. Даже забыть меня. Но я нагоню вас. Обещаю. Обязательно.

И он заковылял вниз по реке. Медленно, взваливая весь вес на правую ногу. Но больше он не падал. Не называл себя слабым. И желал жить так, как никогда не желал.

* * *

— Куда они идут⁈ — хрипел Вака в грубое, будто выдолбленное из камня лицо. — КУДА⁈

— Гра-аа! — заревел Зиф в ответ и дёрнулся, пытаясь схватить его зубами.

Но Вака тут же дёрнул головой. Рука его метнулась, кулак влетел в скулу неандертальца. Тот ударился затылком о толстую жердь за спиной, а из скулы потекла струйка алой крови.

— Говори мне! Ты знаешь! — не отставал Вака.

Одна сторона лица нового Горма выглядела как сплошной синяк. Глаз заплыл, черты перекосило. Всего один удар Зифа едва не отправил его к прошлым Гормам. Но он выстоял, более того, змеем обвил шею неандертальца, пока тот метался подобно туру, исколотому дротиками. И гигант пал. И открыл глаза уже в шалаше, руками за толстой жердью.

— Скажи мне! Или я убью тебя! — Вака поднёс к его лицу каменный нож, но Зиф не дрогнул. Вака надавил, кожа прорезалась, лезвие вкусило крови. Но и тогда неандерталец не вымолвил ни слова.

— ТЫ! УБИЛ! ГОРМА! — прокричал Зиф. — Я! УБЬЮ! ТЕБЯ!

— Я — ГОРМ! — заревел Вака, и нож скользнул ниже, очутился у кадыка неандертальца.

— Горм, не надо, — твёрдый, но певучий голос послышался за спиной. — Ему не страшна смерть. И он знает камень. Оставь.

— Много кто знает камень! Мне не нужны те, кто не знает — кто он! — прорычал Вака. — Куда они пошли, говори…

— УБЬЮ! Я УБЬЮ ТЕБЯ, ВАКА!

Рука Ваки задрожала, он начал давить сильнее. Проступила алая полоска на шее Зифа. Но его глаза, его голубые глаза не знали страха смерти. В них плескалось лишь желание убить, отомстить, и не важно какой ценой.

— За него дадут троих охотников у Древа, — напомнил Сови мягко, возникая сбоку. — И стая уже пролила достаточно крови.

— Я хочу найти их, — сказал Вака, отнимая нож. — Поспи!

Вака схватил Зифа за волосы и резко ударил затылком о толстую жердь. Глаза того помутнели, тело обвисло, и он будто растёкся, прикрыв глаза.

«Никогда не видел, чтобы с каменными людьми так легко расправлялись, — хмуро думал Сови, будто за много зим всё ещё не познал всей силы Ваки. — Всего один удар, и он уже ушёл к духам. Слишком большой дар для того, кого звали Вака».

— Зачем, Горм? Они более не опасны для тебя. Они сами изгнали себя. Щенкам не выжить без стаи, тебе ли не знать. Харт едва дышит. Лицо Шако растерзано. С кем ты пойдёшь? С щенками? С женщинами и стариками? Я лишь хочу, чтобы ты не горел, а тёк как река. Подумай, Горм, прошу тебя.

Вака глянул на Сови, на старое лицо шамана, будто пытаясь разгадать, в какую игру тот играет теперь. Но ничего не видел в непроницаемых чертах слышащего духов. Он ощущал, догадывался, даже был уверен, что Сови защищает Ива. Но зачем? Почему он это делает? Щенок далеко, пользы ему от него нет. А вреда… слова его были резки, он и не за такое пускал кровь другим.

А Сови знал, что этот вопрос пока ещё держал Ваку в силке неясности. Как и духи, что шепчут Сови. Они нужны ему. Нет того Горма, что явился бы к Древу без Сови. Нет воли волка в том вожаке, которого не жалуют духи. А ему было необходимо, чтобы всё племя приняло нового Горма. Лишь так он мог воззвать к волкам, что ищут силы.

— А ты ли не знаешь, зачем? — повернулся к нему Вака.

«Знаю… Но не позволю тебе найти его», — думал Сови, глядя в глаза его нового Горма.

— Разве он дал тебе недостаточно? — спросил шаман, отвлекая его внимание от Зифа. — Атлатль, болас, праща… Тук знает, как плетутся силки для рыбы и раков. Уна оставила всё, что Ив ей показал. А Ите не составит труда понять, какие травы она вкладывала.

Сови уже знал, что они где-то среди медведей. Но всё ещё не выходили на свет. Ожог, что наносило изгнание, не могла излечить даже рука Горма. Пока не могла. Скоро стая обретёт волков, что будут внимать каждому его слову.

— Ты говоришь так, будто желаешь уберечь его, — Вака шагнул к шаману. — Ведь… он никак не мог понять, что я убью Горма тогда. Но был готов. Его пиявки убрались раньше, чем кровь коснулась земли.

— Не говоришь ли ты, что я шепнул ему об этом? — спокойно встретил его обвинение Сови. — Не ты ли сказал мне, что желаешь драться с Гормом и потребовал поддержки духов за два мгновения до шкур шалаша?

Хоть по нему было и не видно, но сейчас Сови ощущал то, что люди когда-то назовут стыдом. Он мог увидеть, мог уберечь Ива, дать ему больше сил. Но не увидел. И лишь в последний миг отказался от старого друга, чтобы уберечь остатки стаи. Ведь духи потребовали, чтобы кровь волков более не лилась. Сови сделал всё, чтобы дать старым и слабым волкам дойти до Древа, а там найти себе новую стаю. Единственное, что он смог сделать.

— Ты прав, — кивнул Вака. — Но ты всегда видел больше, чем другие.

— Не всегда, — ответил Сови. — Он уже дал тебе всё, чтобы охотники у Древа пошли за тобой. А если пойдёшь за ним… — шаман коснулся россыпи волчьих клыков на шее, — дух огня не пожрёт твою плоть. Ты видел, Горм, видел то пламя. И всё ещё желаешь найти его?

— Ха! Я не дурак, Сови. Пусть ты и считаешь иначе, — посмеялся Вака. — Не дух это был, а руки его. Он это сотворил, как сотворил атлатль. И меня глаза не обманывают, никогда, Сови. — Он нагнулся, поравнялся глазами с шаманом. — Когда я возьму новых волков — Ив отдаст мне всё, что таит. Я единственный, кто знает, куда идти волкам. Не он. Щенок ещё даже не осознал, что за дар в его руках. И я не буду ждать, пока поймёт.

— Ты уже Горм…Стая твоя, — он попытался воззвать к нему. — Теперь ты ведёшь волков. Нет более достойного дара для волка. У Древа ты покажешь дары духов. Не будет волка, что не пожелал бы пойти за тобой. Зачем тебе больше?

— Зачем? — спросил Вака. — Не ты ли говорил, что он избранник Белого Волка?

Сови напрягся и аккуратно ответил:

— Не все слова, что даруют духи, понятны мне. Иной раз…

— Да заткнись ты, — махнул рукой Вака. — Тебе не надоело теребить духов, как щенок теребит своё достоинство, как только засвербело? Ты только и делаешь, что изворачиваешься подобно змее на огненном камне. Даже Горм… ты оставил его. Испугался Той стороны. Ты… даже хуже Марна, хуже Азы и Горма.

— Я лишь дарую голос духов, не более, — склонил голову Сови.

— И значит, ты не страшишься Той стороны? — обсидиановый нож сверкнул в свете углей.

— Моя тропа ещё не кончилась. И идти мне теперь с тобой, — не поднимая головы, сказал шаман.

— Ты трус, Сови. И всегда им был. Когда мы дойдём до Древа, стая обретёт нового шамана и слышащих. А ты… будешь изгнан, — холодно, спокойно проговорил Вака.

— Как скажешь, Горм, — ответил он то, чего не удостаивался ни один Горм. Ответил то, что Вака желал услышать.

Вака был доволен. Ему нравилось, когда волки знали, какое место они занимают в стае. Он знал, что такое место должно быть у каждого. Обсидиановый нож оказался в кожаных ножнах, а сам он отправился на улицу. Только сказал напоследок:

— До того, как стая уйдёт к великому Древу, я должен знать, куда отправился Ив. И если не он скажет, так обратись к духам, — он сделал паузу. — Или отправишься к ним.

И Горм вышел.

В шалаше остался лишь старый шаман да связанный неандерталец.

Сови покрепче сжал свой кривой посох да прошептал совсем тихо:

— Прости меня, Горм. Я не смог помочь волчонку. И не смог помочь тебе. Но… — он поднял голову, по морщинистому лицу впервые за все зимы под костром небес прокатились слёзы. Он вытер их тыльной стороной ладони, — Я видел, кости показали мне — сын волка вернётся. Стая найдёт настоящего Горма, пусть не будет ей места для старых волков. И Белый Волк вновь поведёт её. И стать ему тем, кто не будет зваться зверем. И будет ему новое имя, завещанное Им — и зваться будет он — человек.