Глава 17

Тихо приоткрыв полог своего шалаша, я углядел двух его обитателей. Уна и малыш Кон сидели на шкуре, скрестив ноги. Перед ними раскинулись травы, коренья, керамические горшочки и кожаные мешочки. Уна сосредоточенно рассказывала парнишке о свойствах, особенностях и том, как использовать то, что имелось в арсенале травницы. А мальчик внимал с некоторым благоговением и явным интересом.

— Живая кора забирает огонь плоти, боль, мешает чёрным духам забраться под шкуру через рану. Ты ведь помнишь, как называется её отвар? — мягко, располагающе к себе спросила Уна у мальчика, передавая ему пластинку ивовой коры.

— Жива… — после секундного размышления он озарился ответом, вперемешку со светлой улыбкой: — Вода, что дарует Жизнь.

— Верно, молодец, — Уна тоже ответила улыбкой.

— Она как Ив, да? — большими, ясными глазами посмотрел на неё Кон. — Он тоже мешает чёрным духам. Забирает боль. Кха-ха! — прокашлялся малыш.

В их диалоге имелась занимательная игра слов. Ведь моё имя само по себе означало: «Живой». А слово «вода» в контексте переводилось примерно как «жизнь». То есть одно накладывалось на другое, и получалось слово «жива», чтобы отделять определённый отвар от всего прочего.

«Значит, последствия той пневмонии всё ещё не прошли. Надеюсь, что не случится чего-то, что ударит по его иммунитету», — думал я, понимая, что сейчас Кон в зоне риска. Если подхватит какую-нибудь хворь, будет сложно.

Но всё, что я делал, как раз было направлено на то, чтобы защитить их всех.

— Уна, — подал я голос, заходя в шалаш.

— Ив! — она сразу встала. — Как прошла охота? — и она машинально глянула на оперение стрел, тех самых, которые несли яд.

Она была одной из трёх человек, что были в курсе о чемерице и моих изысканиях. Белку и Канку я доверял не меньше, к тому же последний и так постоянно был рядом, было бы нечестно отгораживать его. Да и юнец слишком уж любопытен: увидал бы странные корни у меня, да сам бы стал изучать. И одним духам известно, чем бы это обернулось. Впрочем, представить несложно.

— Кон, беги к Белку и Аке, помоги им с мясом, — махнул я парнишке.

— Да! — с готовностью кивнул он и, накинув шкуру, вылетел из шалаша.

Уна подошла ближе, помогла мне снять колчаны, ремни и шкуры. Я не удержался и улыбнулся, глядя на девушку. Со мной она была всё ещё суетлива, как девчушка, что только-только попала в дом мужчины после выданья. Но, с другой стороны, абсолютно невинна в том смысле, что стыд древнему человеку неизвестен.

— Значит, ты попробовал? Получилось? — спросила она, касаясь кончиками пальцев области моей груди.

— Да. Зверь ушёл недалеко, быстро упал. Но мяса я не взял. Слишком уж силён яд, — я и сам коснулся её талии, считывая настроение.

— А что сказал Медведь? — её пальцы начали скользить ниже, она сдвинулась ближе.

— Белк не видел, что сталось с оленем… — мой голос начал томиться, стихать, сам я ощутил, как кровь начала разливаться ниже. — Но ему и без того не нравится это.

Её рука скользнула по моему животу, потянула за шнурок, связывающий кожу подобия кожаного кимоно. Прижалась кожа к коже. Глаза с горячей пеленой вглядывались в мои. А я смотрел на её губы.

— Ему не нравится то, от чего он не может уберечься… Охотнику не страшны клыки, когти, копья… Но от яда… — её губы оказались в сантиметре от моих.

— Нет защиты… — прошептал я.

И мы слились в поцелуе. Горячем, страстном и неизменно перетекающем в самое естественное для каждого человека действо. В соитие, что не знает стыда, границ и стеснений. Соединение тел и чувств, в которых ещё не слышно предрассудков, пересудов, навязанных массовой культурой и личными переживаниями. Два человека, что отдают себя первозданному инстинкту размножения, растворяясь в блаженстве.

— Ха… ха! — густо дышала Уна, лёжа на спине, а я смотрел, как двигаются её груди. — Хорошо… так приятно… Ты знаешь, что делаешь это странно?

— Ха… но тебе ведь нравится, — это был даже не вопрос.

Ответ я и так знал. У волков, как, наверное, у большинства иных древних людей, не было особой задачи разнообразить процесс. Скажем так, важнее была самоцель, а не путь к ней. Ну а я действовал как принято в культурном обществе — с выдумкой, не забывая о том, где спрятался женский виновник торжества. И эффект был соответствующий. Мне даже довелось дать несколько консультаций, а Уна уже женщинам хвасталась, как оно интересно бывает. При том, что раньше только видела, как это у других, но разницу и так понимала.

— Нравится, — сказала она. — Но бывает… так странно, особенно когда ты…

И в этот момент полог шалаша раскрылся, и свет тусклого осеннего солнца ворвался в интимный полумрак. В проёме стояла грузная фигура Белка. Тот с лёгкой усмешкой оглядел нас, даже не думая отворачиваться. В подобном не было даже малейшего смысла в его мировоззрении. Да и Уна спокойно смотрела на Белка, может, только немного раздосадованная тем, что наш разговор прервали.

«И всё равно я, наверное, никогда к этому не привыкну», — подумал я и накинул на Уну шкуру.

— Закрой полог, холод впустил, — буркнул я, вставая.

— Ты не забыл, что ритуал ждёт? И все ждут тебя, Тан-Ор-Ах.

Тан-Ор… придумал же.

— Не зови меня так, Белк, — в очередной раз сказал я.

— Это важно, Ив, — твёрдо сказал он. — Ты не позволяешь звать себя Гормом, но ведёшь волков. А теперь ведёшь и соколов, оленей. Все должны слышать, что ты их вожак.

— Ты и так знаешь, почему я не хотел, чтобы меня звали Гормом. Мы ушли из стаи, живём не так, как они. Кай-Хак, Горм и иные… это всё не то, что нам нужно. Я не хочу повторять ошибки Горма и Ваки. Да и мы станем непонятными, чужими и для волков, и для всех других.

— Да. Не волки, не соколы, непойми что вообще. Но это ты позволил им сохранить рога и перья. Я говорил тебе, что им бы клыки отрастить.

— А я отказался, — я глянул на него строго. — И мнения своего не поменяю. Эта стая — не стая волков. Мы принимаем дары всех великих духов. Белый Волк, Большие Рога…

— И всё равно стае нужен вожак. Ты это сам знаешь.

«Знаю, — подумал я. — И сейчас нас стало больше, пора бы определиться».

Я понимал, что нужно что-то решать с самоопределением, социальной структурой и управлением в общине. И в целом проблема была именно в моей личной позиции внутри этой структуры. И если подумать, имя Тан-Ор-Ах интересное по своей структуре. В сути своей тот же Горм, но я мог бы и сам наделить его смыслом, удобным мне и понятным им. И при этом его основное значение исключительно ясное, если понимать контекст: «Крылатый Волк с Рогами». Представитель сразу трёх стай. Именно титул. Не имя.

— Хм, а ведь ты прав, Белк, — сказал я, завязывая рубаху. — Мне нравится.

— Что? Правда? — не поверил он.

— Иди к горячему шалашу, скоро приду.

Он в растерянности покинул нас. Я ведь так долго отказывался от имён, ярлыков вождя. На то имелись понятные лишь для меня причины. Ведь в любом случае, в маленькой общине это было не нужно, все и так всё понимали.

— Ты же хотел ждать до весны, разве нет? — спросила Уна, тоже порядком удивившись, но куда меньше Белка.

— Хотел. Но ты ведь видишь, как нашему медведю невтерпёж, — усмехнулся я. — Да и пополнение как бы требует, чтобы в племени был порядок.

— Сегодня будешь говорить?

Уна уже знала о большинстве моих планов относительно управления общиной. С ней же я советовался о том, как-то или иное решение будет восприниматься людьми. И так, ночь за ночью рядом с ней, у меня сложилось представление о том, как будет выглядеть административная система общины… Великой Ивы.

«Всё-таки звучит как-то высокопарно. Будто я сам себя возвышаю, — смущённо подумал я. — Но для них ива сама по себе — символ жизни. Целебные свойства коры, прутья для корзин, вершей и силков, маркер воды и многое другое. И, естественно, связь ивы со мной будет оказывать психологическое влияние даже на подсознательном уровне».

И к тому же подобный «культ» не менее естественный, чем почитание волка, сокола и прочей природной силы. Скандинавские захоронения с оборачиванием в кору ивы, пучки её прутьев в руках или в виде венков у погребённых. Ивовый алтарь Дольни-Вестонице граветтской культуры, возрастом более двадцати пяти тысяч лет. И подобных свидетельств было великое множество, как косвенных, так и прямых. И это при условии, что органика исключительно проблематична с точки зрения сохранности.

Да и сам символ, принадлежность племени, станет универсальной. Неважно, какой у тебя тотем, ива благоволит всем одинаково.

Я словно пытался сам себя убедить в естественной природе такого воздействия. Но ведь это было не так, это мой намеренный инструмент. Религиозный искусственный рычаг. Едва ли не кощунственный в отношении их.

И я готов был идти на это.

— Да, сегодня буду говорить. Нужно выяснить, какие дары принесли с собой соколы. Распределить их, занять им руки.

— Это правильно… Ив, — заглянула мне в глаза Уна, поднявшись на ноги. Шкура сползла с неё. Она вновь была обнажена. — Это ради них всех, ради всех людей, — она стала первой, кто осознал смысл этого слова в полной мере. — Ты можешь дать свои дары всем. Волкам. Медведям. Соколам и орлам. Любым рогам… — она взяла меня за руку и прижала ладонь к левой груди, там, где уже спокойнее и всё же сильно билось сердце. — Я знаю это. Поверь мне. И себе.

— Спасибо, — я притянул её другой рукой и прижал к себе.

— Пожалуйста, — ответила она.

Эти два слова она тоже уже знала. И знала, что их нет в языке соколов. Что и сам я не сокол. И всё равно — верила мне.

— Пойдём, нас уже долго ждут, — сказал я Уне, отстранившись.

Она быстренько собралась. Я предупредил её и всех других, что не стоит кутаться сильно. Всё равно шкуры снимать. И удивительно, но к общему обнажению в контексте бани я относился сильно проще, чем к прочему. Мне почему-то это казалось весьма естественным, даже сближающим моментом. И я к тому же очень хотел как можно скорее наладить связь между всеми в общине. И баня должна была сработать как небольшой психологический рычаг — первый шажок. Обнажение, расслабление и очищение — общее, единое для каждого ритуальное действие. Пусть я и не мастак в когнитивной психологии, но многие ритуалы завязаны непосредственно на таком подходе.

Едва я откинул полог, в грудь ударил холодный воздух. Сухой, колючий, не в меру осенний, с запахом дыма, прелой листвы и далёкой воды. Небо уже начинало мрачнеть, в это время ночь приходила всё раньше. Но она только-только входила в права, времени было достаточно.

И тут же у самого входа двинулось серо-белое пятнышко.

— Фуф! — отозвался Ветер.

Он лежал, свернувшись клубком у стенки шалаша, но стоило мне выйти — тут же вскочил.

Уши торчком, глаза внимательные, хвост дёрнулся один раз, второй. Уже совсем не тот милый комок. Плечи ширились, грудь наливалась силой, лапы стали крупными, неуклюжими только на вид.

— Ждал? — спросил я тихо.

Он фыркнул, ткнулся носом мне в ладонь, но тут же попытался шагнуть вперёд, обогнать.

— Нет, — сказал я. — Рядом.

Он замер.

Уна остановилась рядом, внимательно глядя то на меня, то на волчонка.

А волчонок недовольно подошёл и встал у ноги. Тут же получил кусочек сушёного мяса в награду.

— Не понимаю, как он понимает то, что ты ему говоришь. Волки не говорят, — в очередной раз дивилась Уна.

— Понимают, если учить, — ответил я. — Сидеть.

Он посмотрел на меня. Потом на Уну. Потом снова на меня. В его глазах отчётливо читалось: «А что мне за это будет?»

— Сидеть, — повторил я строже.

Хуже всего он выполнял вот такие пассивные команды, особенно в присутствии других.

Ветер медленно, демонстративно, с видом великого одолжения опустил зад на землю. Но голову держал высоко, будто не выполнил команду, а принял важное решение на совете стаи.

— Вот, — сказал я Уне. — Услышал, сделал, получил. Этот язык он понимает.

Я достал кусочек мяса, протянул руку и остановился у самого его носа.

— Ждать.

Он застыл, только ноздри дрогнули.

Я выждал пару ударов сердца и сказал:

— Можно.

Кусочек исчез.

— И так нужно каждый раз? — спросила Уна.

— Поначалу — да. Потом реже. Но он должен знать, что слушаться выгодно. И не потому, что я сильнее, ха-ха, — посмеялся я. — Когда он станет взрослым, сильнее окажусь уже не я.

— Поняла, — кивнула она.

Мы двинулись через стоянку, мимо иных шалашей, очагов, сушилен и коптилен. Ветер шёл рядом, бывало, чуть впереди, но после короткого щелчка пальцами возвращался к ноге. Я видел, как Уна это отмечала. Видел и то, как ей это нравилось.

«Вот и привыкла. А ведь долго к нему с опаской относилась. Но оно и неудивительно», — подумал я.

Шалаш-баня стоял ниже основной площадки, ближе к реке, но не у самой воды. Место выбирали долго. В итоге выбрали пологий выступ, прикрытый с одной стороны скалой, с другой — кривыми соснами. Позади — землянки. А что, в целом, как раз после бани нырнуть сразу в жилище. Пусть оно ещё не закончено.

Снаружи баня выглядела как крупный приземистый шалаш, куда более уродливый, чем жилые. Низкий, широкий, будто припавший к земле. Каркас из толстых жердей, подбитых глиной и дёрном, сверху — шкуры, а поверх них ещё слой мха, веток и земли. У входа был короткий тамбур, скрученный из плетёных щитов и закрытый двумя пологами. Один снаружи, другой внутри. Чтобы жар не вылетал сразу.

Сбоку тянулся узкий дымный ход, закрытый плоскими камнями. Его планировалось открывать только во время прогрева. Потом угли выгребали в отдельную яму, камни оставляли, дым выпускали, а вход закрывали. Получалась не совсем баня по-чёрному и не совсем сауна. Скорее первобытный гибрид из того, что я помнил, того, что мог объяснить, и того, что мы с Канком умудрились построить, проклиная меня, глину, воду, камни и всех духов сразу. Не вслух, конечно.

Польза у этого горячего шалаша была куда больше, чем могли понять люди, привыкшие считать грязь частью жизни. Хоть я и дал им мыло и доступ к горячей воде по доступным ценам.

Пар, жар, мытьё песком, золой, мылом из жира и щёлока, последующая холодная вода — всё это снижало количество паразитов, грязи, тухлой органики на коже. Не стерильность, конечно. До стерильности нам было как до луны пешком. Но даже такой шаг мог спасти множество жизней.

Кожные воспаления. Вши. Блохи. Гнойные раны. Занесённая в царапины грязь. Болезни, которые переходят от тела к телу, от шкуры к шкуре, от руки к пище.

А теперь ещё и Соколы. К ним я отнёсся со всей серьёзностью, не как к оленям. Там ситуация была чрезвычайная. И это было моё упущение.

Неделю они провели отдельно, в дальнем шалаше за каменным гребнем. Еду им носили, воду оставляли у плетёной загородки, внутрь без нужды никто не ходил. Не только из-за опасности спор сибирской язвы, но и потому, что любая община — это отдельный котёл с собственными болезнями. То, что для одних привычная хворь, для других может стать смертью. У Волков свои чёрные духи, у Соколов — свои. У Оленей, Медведей, чужих общин дальше — тоже свои.

Мой прежний мир называл бы это переносчиками, инкубационным периодом, бактериальной флорой. Здесь же проще было сказать: каждый костёр кормит своих духов, и чужие духи могут оказаться злыми к чужому огню.

«Главное, что сибирская язва не проявилась. Инкубационный период пройден, симптомов нет», — думал я, шагая по стоянке и уже видя несколько кучек людей.

Волки стояли плотнее, ближе к своим. Олени — ближе, они тоже вместе. Соколы — отдельной сбитой кучкой, но им и не разрешалось пока приближаться. Только после ритуала. Женщины и дети, безногий, Така с натянутой на плечи шкурой, Шикта чуть позади неё. Мне ещё предстояло их узнать. Как и им меня. Потому лица были настороженными. Они уже поняли, что их не убьют, не прогонят и не отдадут зиме. Но ещё не поняли, чего от них хотят.

А страх неизвестности — главный страх древнего человека, который он передаст потомкам и который не выветрится и через сорок тысяч лет.

У большого плетёного короба стоял Канк. Короб сплели специально. В него должны были складывать одежду и шкуры, чтобы потом отдельно выбить, прокоптить, промыть щёлочной водой, а что-то и вовсе сжечь. Объяснить людям, что любимую, пропахшую телом шкуру нужно бросить в общую корзину, а потом с ней, возможно, и вовсе распрощаться, было сложнее, чем объяснить, зачем вообще мыться. Поэтому пришлось дать этому смысл.

Горячий Туман забирает грязь тела. Корзина принимает старую шкуру. Огонь и вода возвращают новую. Всё должно было неизменно проходить легитимизацию через духов.

— Тебе не кажется, что он и становится похож на Сови? — тихо сказала мне Уна.

— Да, что-то есть общее, — ответил я, глядя на парня.

Канк выглядел необычайно важным. Даже слишком. Лицо вымазано белой глиной и охрой, на белёном лбу углём нарисован круг, из которого вниз шли три линии. Камень, огонь, вода. Его собственный знак, придуманный, как я подозревал, ночью и с большим удовольствием. И с не меньшим удовольствием он рассказывал мне об этом с утра, ещё до охоты.

Увидев меня, Канк выпрямился.

— Тан-Ор-Ах! Уна! — кивнул Канк в знак приветствия.

«Белк, говнюк, уже растрепал, что я нормально отнёсся к новому титулу. Только и ждал повода», — понял я.

Я встал сбоку, Уна рядом. Белк стоял у входа, сложив руки на груди. Ветер сел у моей ноги, обводя собравшихся внимательным взглядом. На Соколов он смотрел особенно пристально, а они на него тем более.

Канк поднял руки.

Перешёптывания начали стихать.

— Слушайте! — сказал он громко. — Долго Соколы сидели отдельно. Долго их дыхание не смешивалось с нашим дыханием. Долго их шкуры не лежали у нашего огня. Так велел Ив, Тан-Ор-Ах, что ведёт нашу стаю. Так велели духи, что слышат его и говорят со мной.

Он опустил руки, будто укладывая эти слова в головы присутствующим.

— У каждого костра свои чёрные духи. У каждого мяса, каждой шкуры, каждой крови. То, что не берёт Сокола, может взять Волка. То, что не грызёт Волка, может сожрать ребёнка Сокола. Мы не видим их. Но они есть. Они сидят в грязи, в старой крови, в поте, в волосах, в шкурах, что долго не знали дыма и воды.

Среди Соколов прошёл тревожный шёпот. Така нахмурилась. Шикта смотрел на Канка с подозрением, но молчал.

— Но есть сила, перед которой чёрные духи пятятся, — Канк указал на шалаш. — Камень хранит жар земли. Огонь будит камень. Вода падает на камень и становится Горячим Туманом. А Горячий Туман входит в кожу, в волосы, в дыхание. Он выгоняет то, что прячется. Потом Быстрая Река забирает это прочь.

Он сказал это так уверенно, что я даже сам почти поверил в духовную сущность банной процедуры.

— Сегодня Соколы войдут в Горячий Туман. Волки войдут с ними. Единая стая войдёт вместе. Старую грязь — в корзину. Старый страх — в воду. Старую кровь — в дым. А к вечернему костру выйдут те, кто может сидеть рядом.

Канк замолчал.

И, не дав никому времени на возражения, сам развязал свою верхнюю шкуру.

Скинул её в плетёную корзину.

Потом он снял ремень с мешочками, ожерелье из мелких костей, повязку с волос. Всё туда же. Остался почти голый, только в набедренной коже. Толпа смотрела, не дыша.

— Я первый, — сказал он. — Я будил камни. Я знаю, что они не укусят.

Великий подвиг! Ох Канк, хитрец!

И он вошёл в тамбур, полог закрылся, а следом послышался его голос:

— Заходите! Камни ждут!

Я кивнул Белку. Он должен был стать примером на пару с Канком, что бояться не стоит. Но перед тем я сказал громко, обращаясь ко всем:

— Если у кого закружится голова, то сразу наружу. Не терпеть.

Ранд хмыкнул:

— Слышали? Даже духи не любят глупых.

— Тогда тебе надо быть осторожнее, — отозвалась Шайя.

— Шайя… — прорычал Ранд.

Первым после Канка вошёл Белк. Без лишних слов скинул шкуру в корзину, в тамбуре снял остальное и скрылся внутри. Шайя пошла следующей. За ней Ранд, с таким видом, будто не в баню идёт, а на Большую охоту. У входа задержался, глянул на Соколов.

— Не бойтесь. Если умрёте, я скажу, что вы кричали негромко.

— Ранд, — устало сказал я.

— Молчу, Тан-Ор-Ах.

Он исчез в тамбуре.

Потом пошли остальные. Ака, Гуна, Тик, Диг, Дана. Соколы всё ещё мялись. Наконец Така, побледнев, сняла свою верхнюю шкуру и положила в корзину. Аккуратно, как нечто последнее из прежней жизни.

Я подошёл ближе.

— Не бойся, вернут, — сказал я тихо. — Если шкура хорошая — очистим. Если плохая — дадим другую.

Она посмотрела на меня.

— У Соколов не забирают шкуру без причины.

— У нас тоже, — ответил я. — Причина есть.

Така медленно кивнула и пошла в тамбур.

После неё двинулись остальные.

Когда очередь дошла до меня, Ветер поднялся.

— Нет, — сказал я.

Он замер, недовольный.

— Место.

Я указал на место у входа.

Он нехотя лёг, прислонившись к шкуре.

— Теперь мы, — сказал я Уне.

— Да, — без сомнений ответила она.

Перед тамбуром мы скинули всю одежду. Я тут же поёжился от холода и поспешил внутрь.

В тамбуре было тесно, пахло мокрой кожей, дымом, горячим камнем и человеческим телом. На стене висела связка сухого тимьяна и можжевельника — больше для запаха, чем для пользы, но они совсем не справлялись.

Внутренний полог откинулся, и сразу же в лицо ударил жар.

Шалаш был настолько низким, что даже я не мог встать в полный рост, только сидеть или полулежать. Рядом с гнездом раскалённых камней стоял большой обожжённый горшок с водой, второй — с настоем хвои, тимьяна и ивовой коры. У стены лежали пучки травы, мягкий песок в плетёной миске, куски грубого мыла, похожего на грязноватый жирный камень.

«Как же я скучал…» — благодатно подумал я, присаживаясь на плетёный щит.

Люди сидели кругом. Кто напряжённо, кто с блаженным видом. Канк, красный как рак, сидел ближе всех к камням и сиял так, будто с детства еженедельно посещал банные мероприятия. Белк молча потел, нахмурившись. Ранд выглядел так, словно вот-вот сорвётся, чтобы с кем-то подраться. Но, чую, в этой битве он бы проиграл. Шайя, наоборот, довольно щурилась.

Соколы жались ближе к стене.

Я сел рядом с Уной. Жар обнял тело, забрал холод с кожи, полез в мышцы. После охоты, беготни, постоянного напряжения, после разговоров о яде, власти и будущем — это ощущалось почти неприлично хорошо.

— Дышите спокойно, — сказал я. — Не хватайте воздух ртом. Носом. Медленно. Если тяжело — ниже голову.

Канк взял глиняный черпак, зачерпнул воды и посмотрел на меня.

Я кивнул.

Он плеснул на камни.

Ш-ш-ш-ш-ш!

Пар взвился горячим облаком. Кто-то из детей пискнул. Один из Соколов дёрнулся, будто хотел вскочить. Но удержался.

Пар прошёл по лицу, груди, плечам. Кожа мгновенно покрылась потом. Уна закрыла глаза, выдохнула. На её висках выступили капли, волосы прилипли к шее.

Я взял кусок мыла, показал Соколам, что ещё не были знакомы с нашими чудаковатостями.

— Этим натирать руки, под мышками, шею, всё тело трите. Потом песком. Не в глаза. И желательно не есть, оно не очень вкусное.

— Кто станет есть мыло? — удивилась Ака.

Ранд медленно повернул голову к Дигу.

— Я не ел! — возмутился тот.

— Значит, хотел, — сказал Ранд.

— Ну нет!

Мы сидели долго, но не слишком. Я следил за лицами. У одной женщины из Соколов побледнели губы — я сразу отправил её наружу. Потом вывели двух детей. Потом Дану, ей не стоило долго тут находиться.

Когда жар стал уже тяжёлым, почти вязким, я поднялся.

— Всё. Теперь — к Быстрой Реке.

Канк встал следом, торжественно расправил плечи. И повторил уже громче:

— Теперь — в объятья духа Быстрой Реки!

Мы вывалились наружу красные, мокрые, распаренные, голые, хватая холодный воздух ртами. Ветер вскочил у входа, встревоженно обнюхал меня и тут же чихнул, видимо решив, что вожак пахнет неправильно.

— Место, — напомнил я.

Он сел, но взгляд его ясно говорил, что вся эта наша затея ему не нравится.

А потом мы побежали к реке.

Земля обжигала ступни холодом. Воздух покалывал кожу. Пар валил от тел, как от свежеразделанной туши. Кто-то кричал заранее, кто-то смеялся, кто-то ругался. Соколы сначала замешкались, но когда увидели, что побежали все Волки и Олени, подались следом.

Я прыгнул с плоского камня в тёмную воду, и мир на миг схлопнулся до одного удара. Сердце сжалось. Кожу пронзили тысячи игл. Дыхание перехватило.

— А-а-ах! — вырвалось само.

Рядом с грохотом рухнул Белк, подняв волну. Ранд прыгнул следом и завопил пуще любой женщины. Шайя вынырнула, отфыркиваясь, и расхохоталась.

— Дух реки кусается! — завопила Ака.

Я окунулся с головой, вынырнул и сразу двинулся к берегу.

— Не стоять долго! Назад к жару!

Обратно к бане бежали быстрее, чем к реке.

Мы снова вошли в горячий шалаш. На этот раз страха стало меньше. Соколы уже не жались к стенам. Кто-то сам плеснул воду на камни. Кто-то попросил мыла, заинтересовавшись. Така, сидя рядом с Уной, растирала руки песком и слушала, как та объясняла, где надо мыть особенно тщательно.

Я смотрел на них сквозь пар и чувствовал удовлетворение.

Как бы мне хотелось, чтобы все дни были спокойными, без опасности смерти от хищников, страха встречи с Вакой, болезней. Но я не жил мечтами. Давно перестал. Главная-то уже исполнилась. Остались лишь цели и задачи, которые я собирался выполнить.

И сегодня, у костра, я сделаю, наверное, самые важные шаги в сторону прогресса с момента, как появился в этом мире.

— Тан-Ор-Ах… Племя Великой Ивы… — прошептал я беззвучно для других. — Иначе никак…

И почувствовал обжигающее прикосновение Уны к моей ноге. Она глянула на меня, и я выдохнул. Я уже давно не пытался защитить себя. Теперь я хотел защитить их. Всех их.

И защищу любой ценой.