Глава седьмая

К снегоходу прилагался теплый цельный комбинезон с меховой опушкой, термобелье, балаклава, перчатки, специальная обувь и шлем, конечно. Удивительно, но во всем этом я чувствовала себя совершенно комфортно. И даже уютно. Бергер и Аркаша в последний раз проверили наш багаж и запас топлива. Дозаправка планировалась только в Выборге. Одетый в точно такой же комбинезон Демидов неуклюже обнял меня одной рукой за талию и притянул к себе. Коснулся лба губами и прошептал: – Удачи тебе, Лиза. И до встречи! – До встречи! – ответила я и улыбнулась. Вышло кисло. Демидов усмехнулся и поцеловал меня, на этот раз по-настоящему. Именно так целуют любимых, прощаясь. – «Горько» кричать еще рано? – поинтересовался рыжий доктор за моей спиной. – Подожди до кирхи, а там посмотрим, – в тон ему ответил Бергер и продолжил, слегка повысив голос: – Прощание затягивается, молодые люди! – Эх, Петр Евгеньевич, иногда я так жалею, что не довел тогда дело до конца… – мечтательно произнес Егор, отстраняясь. – Но что было, то было. Все мы учимся на ошибках. – Не могу с вами не согласиться, Георгий Алексеевич! – хохотнул Бергер. – По коням! Пора… Они уехали первые. Черный вайдтрак просто сорвался с места, вспарывая снежный покров залива и оставляя за собой почти невесомое облако ледяной пыли. Перед тем, как покинуть форт, рыжий доктор тщательно проверил швы, сделал новую повязку и вколол Демидову столько обезболивающих, что Питер засомневался, не уснет ли Егор прежде, чем они доберутся до Большой Ижоры. Мы подождали десять минут, позволяя мотору стихнуть в ночной тишине. – Готова? – спросил Бергер. – Всегда! – ответила я бодро, и он засмеялся. Проверил на мне шлем, закрепил забрало. – Тогда в путь, Елисавета Александровна? Я забралась на снегоход позади него, устроилась поудобнее, зная, что нам предстоит ни один час пути. Аккуратно обхватила Бергера за талию. Довольно урча, ожил мотор, и мы понеслись вперед. Я старалась не думать о том, что под толщей льда спит море. Что на многие километры вокруг нас нет суши, не считая редких островов. Слева от нас возникла громада Толбухина маяка, и Бергер уверенно повернул на север. Ночь была довольно светлой, Кронштадт остался позади, правее мелькали огни КАДа. Бергер заложил небольшой вираж, забирая левее, и мы понеслись дальше. Довольно скоро я привыкла к мерному урчанию мотора, и к небольшой вибрации, и к периодической тряске. Я расслабила руки и спину. И поймала легкий вздох облегчения, пришедший от Бергера. Ему тоже было непросто. Мы неслись вперед. Редкие огни побережья были все ближе. Я чувствовала, что на льду Питеру так же неуютно, как и мне. Как он почти неосознанно добавлял газу, забывая об осторожности, лишь бы быстрее достичь пляжа. Нас занесло у самой кромки, лихо развернуло, и поднятый снег залепил забрало. Я приглушенно вскрикнула. Показалось, что где-то совсем рядом затрещал лед. Бергер выровнял вайдтрак, но мотор все же заглох. Вокруг было тихо. Левее, вдоль береговой линии виднелись огни. – Знать бы еще, куда мы выбрались, – пробурчал Питер, снимая шлем. – Ты как? Испугалась? – Не очень, – соврала я, поднимая забрало. – Мы здесь как на ладони, – забеспокоился Бергер, нужно убираться отсюда. – Середина ночи, и лес кругом, – заметила я. – Приморское шоссе совсем рядом. Нам нужно ехать, Лисса. – Конечно, – согласилась я, прижимаясь к его спине. И мы понеслись дальше. Конечно, понеслись – это громко сказано. Несмотря на всю мощь вайдтрака, Питер осторожничал. Мы ехали в полной темноте, максимально близко к берегу, рискуя в любой момент напороться на торчащие изо льда камни или же выбоины. Залив – излюбленное место для зимней рыбалки многих петербуржцев, и сюрпризы могли поджидать нас повсюду. В непродуваемом коконе комбинезона было тепло и уютно, ровный ход вайдтрака убаюкивал, и я придвинулась к Бергеру ближе, покрепче обхватив его торс руками. Ближе к рассвету небо затянуло серыми облаками. Впереди проступили очертания Большого Березового острова, и Питер взял правее, направляясь к огромному песчаному пляжу, сейчас засыпанному снегом. Снегоход легко вышел на берег, поднялся на невысокую дюну, и мы уткнулись в пустое Приморское шоссе. Час был ранний, и Бергер пересек его без особых трудностей и спустился вниз, на ровную гладь лесного озера. Спустя еще минут двадцать мы остановились в устье небольшой речушки, скованной, как и все в округе, льдом. – А не слишком близко к шоссе? – спросила я, с неимоверным чувством облегчения стянув с себя шлем. – Близко, – согласился Питер. – Но впереди железная дорога. – Нужно уходить глубже, – произнесла я, пытаясь понять, откуда взялось это все нарастающее чувство тревоги. – Что с тобой? – спросил Питер, даже не пытаясь скрыть волнения. – Я… я не знаю, – я запнулась, не представляя, как объяснить ему свои чувства. – Мне маетно. Очень маетно, Питер. Словно что-то скребется, жужжит в сознании, надоедая и требуя немедленно ехать дальше. – Это и есть зов, Лисса, – он улыбнулся и даже немного расслабился. – Раз зовет, значит надо ехать. Спустя еще полчаса мы преодолели железнодорожное полотно и, обойдя по руслу речушки несколько СНТ, остановились посреди хвойного леса. – Привал! – сообщил Питер и рухнул в снег, утягивая меня за собой. Я возмутилась было, а потом перекатилась на спину и замерла, глядя на небо над нами. Было до странного тихо, словно мы внезапно оказались на самом краю вселенной. Несильный ветер качнул макушки сосен, и те осыпались легкой поземкой. Где-то прокаркала ворона, ей нестройным лаем ответили собаки. – Устал? – спросила я. – Почему-то вырубает, совсем на меня не похоже. – Питер задумчиво потер глаза. – Поднимайтесь, Елисавета Александровна. Будем ставить палатку. – Но я не умею! – предупредила я на всякий случай. – Придется учиться, Лисса! Обязательно! А то вдруг меня загрызет медведь-гризли. Я только фыркнула в ответ. Палатка оказалась небольшой, но очень уютной. Бергер расстелил внутри коврик-пенку, сцепил два спальника, зажег и убрал внутрь грелку. – Так, а теперь быстро есть и спать, Елисавета Александровна. – Вместе? – почему-то спросила я. – Хором, – ответил Питер. – Не вижу смысла выставлять дозор, если ты об этом. У меня чуткий сон. К нашему общему удивлению, приготовленные мной накануне отъезда бутерброды с бужениной не замерзли и оказались вполне съедобными, а кофе так и вовсе был горячим. Честно говоря, я не думала, что смогу заснуть. Кровь бурлила от пережитого приключения, да и от крепкого кофе тоже. Но Бергер заставил меня вылезти из комбинезона, напялить просто огромные шерстяные носки и забраться в спальник. Я послушалась конечно и испуганно взвизгнула, случайно пнув грелку. От неожиданности Питер вздрогнул и пролил на себя кофе. Я спряталась в спальник с головой, надеясь, что про меня забудут. Зря, конечно. Флиску Бергер переодел, заменив простым темным лонгсливом. И мужчину немного трясло, от холода или переутомления, когда он, наконец, устроился рядом со мной и бесцеремонно сгреб меня в охапку. – А… – начала было я. – Все разговоры потом, Елисавета Александровна. Сначала спать! В этот раз все было иначе. Не было бескрайнего неба. И темной воды залива тоже. Как не было и удушающей влажной темноты. Наоборот, светило яркое солнце. Его холодные лучи отражались от бескрайней заснеженной тайги. Я мчалась вперед, едва не касаясь брюхом кромки деревьев. Воздух вокруг потрескивал от мороза, словно где-то рядом пытались безрезультатно выбить искру. Впереди показалось небольшое, идеально овальное лесное озеро, как и все вокруг скованное льдом. Я резко выдохнула, выпустив тонкую струю дыма, и спустилась вниз, раздувая серебристые крылья и мягко пружиня на кожистых лапах. Раздался хруст. Испугавшись, я что было силы оттолкнулась от поверхности, и сделав пару резких взмахов, устремилась вверх. Огромная черная тень внезапно закрыла солнце. Я заложила крутой вираж, пытаясь уйти от незнакомца, но тот все равно догнал меня. Острая боль пронзила хребет от основания гребня и до самого кончика хвоста, в глазах потемнело, и я стала стремительно терять высоту… Я поняла истину в тот самый момент, когда проснулась. Спина все еще горела от ран, нанесенных острыми когтями моего преследователя, но это была уже моя, человеческая, спина. Я поднялась, пытаясь выровнять дыхание и справиться с охватившей меня паникой. Заспанный Бергер с опаской смотрел на меня. Меня била крупная дрожь. Я сидела посреди палатки, откинув спальник, и тряслась не столько от холода, сколько от осознания того, что на самом деле происходит. Мой мир только что рассыпался на миллиарды осколков, и я даже не пыталась склеить их вновь. Все стало ясно в одно мгновение. Десятки нелепых странностей, что преследовали меня всю сознательную жизнь, в один миг стали понятными и даже логичными. А все сводилось к одной простой истине: я была драконом! Да-да! Елисавета Аракчеева-Головина была вовсе не человеком, а последней драконицей в некогда славном роду! Я – наследство. Ценный приз для любого драконьего рода. Питер, сонный и взъерошенный, попытался прижать меня к себе, видимо, в надежде успокоить. Но я вырвалась, отползла в дальний угол палатки, бросая на него испуганные взгляды. – В твоем сне был не я. Наверняка не я, – устало произнес он. – Моя сущность спит с тех пор, как мы встретились с тобой на дороге. – Ты дракон? – спросила я главное. – Можно сказать и так. Мы не драконы, мы – хранители драконов, Лисса. Их проводники в этот мир. Мы умеем сливаться с их сущностью, становясь одним целым. – И ты дракон? – повторила я вопрос. – Хранитель, как и все люди, – терпеливо ответил Бергер. – Демидов? – Конечно. Оба. Только сущность старшего ушла из нашего мира вслед за своей парой. Я застонала. Мать Егора умерла, когда ему не было и пяти лет. – Мать Егора погибла из-за этого? – Ее убили, Лисса. Как и твоих родителей. И моих. Точнее – отца, а мать ушла вслед за своей сущностью. Демидов-старший очень силен, если держится столько лет. – Аркаша? Питер кивнул. Оставался последний и самый важный вопрос: – Крестовский? – Да… и он одиночка. Это редкость в его возрасте. – Почему я? – Долго объяснять… – А ты попробуй. Мы совершенно свободны до завтрашнего утра. – Я хотел бы показать, но это опасно. Он учует нас. – Он и так знает, где нас искать. Во сне я видела лес. Этот лес, Питер. – Ему все-равно потребуется время. Ты еще не стала хранителем, и связь ваша очень хрупка… Я замерла. Сдавила руками виски, пытаясь сосредоточиться. И снова увидела сырые, темные коридоры… – Это она зовет меня, моя драконица? – Она. Она еще совсем молодая, но уже достаточно окрепла, чтобы найти и позвать тебя. И не только тебя. А теперь подумай, Лисса, где твой отец мог спрятать свое сокровище? Я не знала. Честно не знала. Некоторое время я судорожно перебирала в голове все возможные варианты, отметая один за другим, но так и не нашла ответа. – Я совсем не помню, его, Питер, – я пожала плечами. – А это точно отец? И почему Демидов-старший не в курсе? – Драконов призывают в наш мир еще не рожденные хранители. Но проходит много лет, как правило два-три десятка, прежде чем эта связь окрепнет настолько, что слияние с человеческим разумом станет возможным. Чем больше рядом драконов, тем быстрее это происходит. Аркаша уже в четырнадцать лет нашел свою сущность. – А ты? – спросила я немного ревниво. – В девятнадцать, – ответил он и улыбнулся. – Представь всю силу моего отчаяния, ведь мы с ним ровесники, и росли вместе. – И ты знал обо всем с детства? – С того момента, как Аркадий обрел свою сущность, я искал свою. На это ушло почти пять лет. Так что вам повезло, Елисавета Александровна. – Но почему Алексей Павлович мне ничего не рассказал? – Это семейные дела, о них не принято говорить вслух. – Бергер задумался. – Я думаю, он надеялся, что Гошка тебе все расскажет сам, когда придет время. – Но он не стал этого делать… – пробормотала я, вновь залезая в спальник. На смену почти болезненному возбуждению пришла сонная апатия. Я улеглась, уткнувшись носом в грудь мужчины, всхлипнула раз-другой и затихла, вдыхая его запах. Питер мягко провел по моей спине, прижимая сильнее, одной рукой ловко расплел косу и привычно зарылся пальцами в волосы на затылке. Нежно поцеловал меня в висок. И я провалилась в сон. В крепкий сон без сновидений.