Глава 10

Десятый день. Я отчеркнула в уме ещё одну палочку на воображаемом календаре, что вела в голове. Прошло меньше половины срока, но за эти дни мир перевернулся с ног на голову, а потом как-то неуловимо встал на место, но уже по-другому.

Многое изменилось. Я знала все потайные лестницы, ведущие на кухню, и тайные проходы, соединяющие части замка. Могла отличить по шагам вечно красноносого Вуллема от тощего Барли из ночного караула, когда они выхаживали по коридорам за моей дверью. Знала, что в библиотеке на третьей полке слева стоит потрёпанный фолиант с картинками экзотических зверей, который обожала Лина. Дети… дети стали не работой, а частью моего дня, его смыслом и одновременно самой большой головной болью. Я научилась различать, когда Лина плачет «по-настоящему», а когда — для манипуляции. Поняла, что лучший способ успокоить Кая — дать ему что-нибудь починить или собрать.

Но при всём этом я всё ещё была здесь никем.Гувернанткой на испытательном сроке. Шпионкой под подозрением, которую не выпускали даже на шаг за стены замка. Я была птицей в очень красивой, очень комфортной клетке.

Зато с поваром Громмом мы снова дружили — он, видимо, решил, что раз генерал терпит, и дети целы, значит, моя пустота не так уж страшна. Маг Феликс был добр и по-отечески заботлив, хотя в его глазах часто читалась та же озадаченность, что и у всех.

— Ничего, — говорила я себе по утрам, глядя в мутное зеркало и закалывая пучок потуже. — Всё ещё будет. Месяц кончится, и…

Я даже не знала, что будет, когда месяц кончится. Меня вернут домой? Но как? Оставят здесь, но уже официально, с полными правами? Так это всё странно…

В тот день мы с детьми занимались чем-то средним между уроком и игрой. Я принесла уголь и большие листы плотной бумаги, и мы уселись рисовать схемы — изучали, как устроен цветок и как устроена лягушка. Лина с энтузиазмом размазывала уголь по бумаге, изображая корни и лепестки, а Кай с сосредоточенным видом выводил тонкие контуры внутренних органов невиданного земноводного, основываясь на моих рассказах. В комнате царила сосредоточенная, мирная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием угля и моими тихими пояснениями.

И тут дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения. Просто открылась. Такое мог позволить себе только один человек в замке.

Я обернулась, и сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, силой. В дверном проёме, заполняя его собой, стоял генерал Игнатис.

Он вернулся. Выглядел… уставшим. Дорожная пыль серела на его сапогах и крае плаща. Тень щетины на его щеках была гуще обычного, а под золотистыми глазами лежали тёмные круги. Но его осанка, его взгляд, то, как он держал себя — всё это излучало неоспоримую власть. Он обвёл комнату взглядом.

И этот взгляд впервые за всё время… задержался на мне. Не проскользнул, не проигнорировал, не подарил холодную насмешку. Он посмотрел. Как будто увидел не просто предмет интерьера или проблемного слугу, а что-то… значимое. Что-то, требующее осмысления. Его глаза изучающе прошлись по моему аккуратному коричневому платью, по собранным в тугой пучок волосам, на которых не было и намёка на беспорядок. Потом он перевёл взгляд на комнату.

И здесь его ждало, должно быть, самое большое удивление. В детской не было хаоса. Игрушки стояли на полках или были аккуратно сложены в сундуки. Книги лежали стопкой на столе. На полу были расстелены листы с рисунками, но это был творческий, а не разрушительный беспорядок.

Но главное — дети. Лина, увидев отца, замерла с углём в руке, а потом её лицо озарилось такой безудержной, солнечной радостью, что даже на душе стало светло. Кай отложил свой уголёк, выпрямился, и в его обычно серьёзных глазах вспыхнул тот же восторг, хоть и более сдержанный.

Игнатис увидел это. Увидел, как светятся их лица при его виде. Он молчал секунду, две. Потом лишь тихо хмыкнул, но этот звук был больше похож на одобрение, чем на раздражение.

— Папа! — взвизгнула Лина, не в силах больше сдерживаться, и бросилась к нему, забыв про чёрные от угля руки.

Игнатис не отстранился. Принял её, позволил обвить свои ноги тонкими ручонками, лишь слегка наклонил голову, глядя на её мордашку с парой пятен от угля. Потом взгляд его перешёл на Кая, который подошёл ближе, но сохранил дистанцию, как подобает будущему воину и сыну, получившему ответственное поручение.

— Ну, что? — голос Игнатиса был низким, немного хриплым, вибрирующим. От него у меня внутри что-то дрожало. Красивый мужчина с красивым голосом… — Как вы… провели эти несколько дней?

Лина, уткнувшись лицом в подол его плаща, тут же начала тараторить:

— Всё отлично! Мы рисовали лягушек! И Анжелика показывала, как они внутри устроены! И мы пили чай с печеньем! И я вышила цветок, хочешь посмотреть?

Кай молчал, лишь бросил на меня быстрый, полный скрытого напряжения взгляд. Он ждал. Ждал, что я сейчас расскажу про ссору, про его вспышку, про ушибленный локоть Лины. Ждал разоблачения и последующей кары, как бывало всегда.

Я опустила глаза, сделала небольшой, учтивый реверанс, как учил меня Феликс.

— Добро пожаловать домой, ваша светлость. Дети в полном порядке. И Кай, — я подняла взгляд и встретилась с глазами мальчика, дав ему понять, что всё в порядке, — добросовестно выполнял все ваши веления. Был большим помощником.

Кай выдохнул, будто с его плеч свалилась гора. Его поза стала чуть менее скованной.

Игнатис смотрел то на меня, то на сына. Его взгляд был тяжёлым, и в нём мерцали недоверие и гордость одновременно.

— Хорошо, — сказал он наконец, бережно отлепляя Лину от себя. — Продолжайте… свои занятия.

Генерал снова посмотрел на меня, и в его глазах читалось что-то новое — удивление, смешанное с осторожным признанием.

— Ты… справляешься, — хмыкнул он себе под нос.

— Стараюсь, ваша светлость, — ответила я без лишней скромности.

Он кивнул, ещё раз окинул взглядом мирную сцену в детской, и развернулся, чтобы уйти.

Дверь закрылась. Дети, переполненные эмоциями, тут же начали наперебой обсуждать возвращение отца, его вид, гадать, где он был на этот раз… Я слушала их вполуха, мысленно возвращаясь к тому короткому диалогу. Он был не таким холодным, как прежде. В нём даже прозвучала… капля чего-то похожего на признание. Маленькая, но — победа.

Игнатис шёл к своему кабинету, не сбавляя шага. Войдя, он скинул плащ на спинку кресла, подошёл к кувшину с водой и плеснул себе на лицо. Вода стекала по сильному подбородку и щетине, но не смывала внутреннего напряжения.

Он всё ещё чувствовал её. Ту самую пустоту. Как только он вошёл в детскую, это ощущение накрыло его с новой силой. Рядом с ней воздух был… мёртвым. Лишённым привычной магической вибрации, того фона, который сопровождал всё живое в Элириуме. Для его драконьей сущности, тонко чувствующей потоки энергии, это было сродни внезапной глухоте или слепоте. Это напрягало. Раздражало на глубинном, животном уровне. Он не мог доверять ей полностью. Не потому что видел в ней злой умысел, а потому что она была аномалией. Неизвестной величиной в тщательно выстроенном уравнении его жизни.

Но при этом… Он видел детскую. Видел лица детей. Чистоту, порядок, спокойствие, которое он не наблюдал там… никогда, пожалуй. Видел, как Кай, обычно такой скрытный и напряжённый, жадно смотрел в сторону Анжелики в поисках поддержки. Как легко чувствовала себя при ней капризная Лина. Об этом стоило подумать…

Дверь кабинета тихо открылась, и вошёл лорд Феликс, вызванный сюда по приказу Игнатиса.

— Ваша светлость. Рад вашему возвращению в добром здравии.

Игнатис не повернулся. Он так и стоял у окна, глядя на внутренний двор замка.

— Расскажи, Феликс, — сказал он, и его голос в тишине комнаты прозвучал особенно властно. — Что здесь происходило в моё отсутствие? Всё. До мельчайших деталей.