Глава 20
Зоя
Выбираюсь из такси и захожу в подъезд. Не особо смотрю по сторонам. Слезы мешают. Я реву, не могу себя остановить.
Тащу за собой свой чемодан, а сама вспоминаю своего босса. Демона, который напал на меня и терзал без устали. Наконец, добираюсь до своего этажа, пока достаю ключи и рыщу в сумке, соседняя дверь открывается, и я вздрагиваю.
— О, ты же смотри, моя блудная соседка вернулась… Ну как там с мУльярдером, все, окольцевала?
Звонкий голос бабульки отрывает от моих не самых легких дум, отвлекаюсь от поиска ключей, смотрю в лицо старушенции без вызова и привычного задора.
— Здравствуйте, Клавдия Валентиновна, — отвечаю тихо, замечаю, как бабулька перестает язвительно улыбаться и заметно хмурится, седые кустистые брови на переносице сводятся.
Делает шаг и оказывается на нашей лестничной площадке в своем зеленом халате с белыми калами эпохи нафталина.
— Так, — выдает бодренько, — кто тут сырость развел? — спрашивает и голос становится непривычно ласковым и это действует последней каплей, отчаиваюсь найти чертовы ключи, сумка выпадает из рук, а я впадаю в истерику. Плачу навзрыд, прикрыв рот ладонью.
— Зоенька, ты чего, девочка? — спрашивает и сухие морщинистые руки опускаются мне на плечи.
— Ну-ка, вставай, нечего тебе на холодном и грязном сидеть, а то попу простудишь, потом не родишь!
Бодренько заговаривает мне зубы бабулька, а я еще горше плакать начинаю…
Вспоминаю, откуда дети берутся и каким именно способом.
— Я… мне… — выдыхаю сквозь рыдания, не могу в себя прийти, все вспоминаю, как ночью заснула в таких родных и теплых объятиях, как теряла себя всю ночь и как жестоко потеряла шанс на счастье с мужчиной, которого все это время любила…
— Вставай! Пойдем чай попьем, — заявляет резвая бабуська и ее лицо возникает перед моими глазами, блеклые глаза смотрят обеспокоенно, хотя букли на белых волосах выглядят комично.
— Вставай! — опять повторяет. — Пойдем чаи распивать, у меня бублики к ним есть, а еще варенье малиновое, сама варила, давай-давай, нечего здесь рассиживаться, пошли…
Протягивает мне морщинистую руку с ярко-красным маникюром и я улыбаюсь. С трудом поднимаюсь.
У меня ноги болят, тело болит, душа разрывается на части…
Шмыгаю носом и как-то по-детски вытираю сопли об рукав.
Пофиг!
— Давай и вещички свои затаскивай, а то упрут! — опять командует моя борзая соседка и я благодарно прохожу в ее маленькую квартирку, в которой пахнет лекарствами и розами.
Специфичный аромат.
— Разувайся давай! Нечего мне в дом грязь затаскивать! — опять командным голосом генеральской жены руководит процессом Клавдия Валентиновна. — Топай в ванную, хорошенько вымой руки, и подходи к столу.
Киваю на слова женщины, прохожу в уборную и мою руки.
Стоит бросить короткий взгляд в зеркало, как я застываю. На меня смотрит бледная девушка с кругами под глазами — еще бы их не было, учитывая, что меня всю ночь терзали, губы распухли и глаза красные от слез.
Не красавица…
Совсем не красавица…
Волосы даже блеск потеряли, словно рыжинка выцвела, искорка пропала, которая заставляла меня бегать, словно мне вожжа под хвост залетела.
— Давай-давай. Ты что, утонула там? Выныривай! Чай готов! Трапезничать будем.
Улыбаюсь бодрому голосу бабульки-соседки. Даже излишне бодрому. Выхожу и прохожу в кухню и дальшеу в смежную гостиную, где на белоснежной накрахмаленной скатерти уже накрыт скромный стол к чаю.
Поднимаю заплаканные глаза на Клавдию Валентиновну и чувствую, как ком в горле становится, слезы закипают в глазах.
Испытываю глубоко в душе чувство благодарности. Не хочу оставаться наедине с собой, хочется человеческого тепла, участия, но пожилая женщина не спешит мне сочувствовать, наоборот.
— Не раскисай, Николаева! Ну-ка, иди сюда, будешь мне давление мерить! У меня как раз утром чуть криз не случился. Я быстро выпила свои лекарства, но надо держать на контроле, ты уколы делать умеешь?
— Что? — выхожу из состояния шока и моргаю.
— Уколы, говорю, умеешь делать?
Моргаю еще раз.
— Какие уколы? — опять задаю наитупейший вопрос.
Бабулька закатывает глаза и указывает мне пальцем на стул, прохожу и занимаю место.
— Какие-какие?! — делает паузу и многозначительно добивает: — Внутримышечные!
Киваю. Просто на автомате. Пытаюсь сообразить, что это за зверь такой “внутримышечные уколы”. Когда доходит, в шоке смотрю на бабульку, даже плакать забываю.
— Да-да, в попец колоть умеешь, Николаева?!
Качаю головой, как-то дурно становится от перспективы увидеть филейную часть бабульки без ее вечного халата.
Пока я пребываю в легком шоке, Клавдия Валентиновна, как первоклассный врач, достает свой аппарат и сама себе мерит давление без всякого моего участия. Забавно щурит глаза, отслеживая работу штуковины, похожей на секундомер.
Наконец, откладывает аппарат и улыбается:
— Ну вот, видишь, Николаева, обошлось! Давление в норме! Колоть мой голый зад тебе не придется!
Говорит серьезно, а я не выдерживаю, улыбаюсь.
Бросает на меня цепкий взгляд и выдает уже иначе:
— Ну вот, давай пей чай и рассказывай, что у тебя стряслось, чего рыдаешь белугой, Неужто олигарх оказался первоклассным, капитальным… как говорит моя внучка… мудаком?
Чуть чай носом не идет от заявления Клавдии Валентиновны. Откашливаюсь.
— Ну-ну, чего ты такая нежная-то, или неравнодушна-то к этому богатею? — бабуська спрашивает и прищуривается, а я пожимаю плечами.
Чего мне говорить-то. Я не просто не равнодушна. Я влюбилась в Демона и теперь расхлебываю то, что произошло в моей жизни.
Слезы опять катятся по щекам и падают в чашку с чаем. Делая сладость соленой. Хлюпаю носом. Если еще и заболею…
Так, за чашкой чая, делая мелкие глотки, я и начала рассказывать свою историю. С самого начала. Изливая душу и боль. Рассказал про то, что решилась на шебутной поступок и переспала с боссом.
— Ну ты лихая девица… — выдает, наконец, Клавдия Валентиновна, — такого самца оседлала…
— А? — поражаюсь.
— Та не “а”-кай мне! Молодец, говорю! Это еще вопрос, кто кого поимел…
Челюсть падает и пробивает пол, в то время как бабуля потирает ручки.
— Все правильно сделала! Поделом ему! И хорошо, что котяре в утренней сметанке отказала…
Моргаю пару раз. Тяжело доходит до помутневшего сознания, о чем моя резвая соседка говорит.
— Наивная ты душа, Зойка, вот будь я лет на пятьдесят моложе… Эх!
— Что “эх”?! — спрашиваю удивленно.
— То и значит! Я бы с такого мужика не слезала. Орел твой Коршунов. Настоящий орел!
Тру переносицу. Не понимаю уже.
— То есть вы этого зверя еще и оправдываете?!
— Нет, не оправдываю! Прямым текстом говорю, что ему твою девственность давно забрать нужно было и завела ты мужика. Да еще и сладенького на утро лишила, свинтила вовремя.
Подталкивает ко мне пиалу с вареньем.
— Ты давай, ешь — ешь, жуй — глотай. Тебе еще силы понадобятся…
— Для чего? — опять мой вопрос остается без ответа, а вечер перерастает в какую-то викторину под названием “Задай вопрос Клавдии Валентиновне”!
— Эх… дурында ты, Николаева, такая дурында… Но даже в твоей незамутненной невинной голове дельные мысли рождаются. Например, не дать олигарху с утра, распушить хвостик и удрать. Ты это на эмоциях сделала, а ему знаешь каково?
Хлопаю глазами в шоке.
— Нет, не знаю…
— То-то и оно… ему недотра… эм… спермотоксикоз в голову ударит. Такая тепленькая свежая девочка рядом уснула, он бы тебя и с утречка потерзал хорошенько, с его-то темпераментом, да только его зайки и след простыл…
— Клавдия Валентиновна, а вы это… вам лет-то сколько? — удивляюсь резвости бабки.
— Сколько есть — все мои! Много мне! Но и баба Клава молодой была. Да еще и в наши времена, когда секса-то не было…
Сверкает глазами и выдает нараспев:
— Враки. Все было, да еще такое… Был у меня один генерал… Вот это мужик был… Ах… Он как на меня смотрел, у меня трусики и падали…
Прикрываю рот рукой, чтобы не хрюкнуть и чай во рту удержать, но не получается. Спустя мгновение я уже стираю слезы с щек, но совсем не горькие, наоборот, со смеху валюсь.
— Да-да… Эх… мужик был. Генерал! — повторяет бабуля и еще и палец указательный вверх поднимает, подчеркнув значимость слов.
— Клавдия Валентиновна… — выдыхаю, краснея.
— Да ладно тебе, чай, не маленькая… Вот такие ночки вспоминаешь в старости и радуешься, что было это в твоей жизни. Приключение такое. И мужик достойный… А что потом… Старость она быстро приходит, не успеваешь оглянуться, в душе еще коза-дереза, прыг-скок, а проклятый остеохондроз замучивает, да еще и радикулит откуда ни возьмись берется, потом сердце шалит, а потом смотришь ты в зеркало и себя не узнаешь, то есть ты бы видела себя молоденькую, а вот бабка на тебя смотрит с сединой, да еще и злющая…
Улыбаюсь. Развеивает Клавдия Валентиновна мою хандру как опытный психолог.
— Так что, дорогуша, ты своему орлу, который Коршунов, спасибо еще сказать должна, что первый раз у тебя с таким шикарным мужиком был, а не с вялым уродцем, как твой бывший, которого я зонтом херак! Вот если бы ему цветочек свой дала, эт да… плакать тебе и плакать…
— Я… — выдаю растерянно.
— Ага. Ты. Золотой кусок отхватила и даже если и все у вас с олигархом на этом — так это тот опыт, о котором вздыхать будешь в моих годиках-то, как я по своему генералу. Вот мужики…
Опять утыкаюсь в чашку, а у самой все тело болит, ерзаю на стуле и это от бабули божьего одуванчика, которая не совсем одуван, не утаивается.
— Вот об этом я и говорю. Мужик так заездить должен, чтобы ходить и сидеть не могла. Вот это страсть. Это темперамент. Кстати, дам тебе болеутоляющего, я после своего генерала иногда пару дней враскорячку ходила, но это на первые разы так, потом организм привыкает и хочет еще больше…
Закатываю глаза. Бабулька — нимфоманка, оказывается, но если убрать юмор, с которым она все говорит, то есть доля правды в ее словах. Не забуду я ночь с Демьяном, запомнится. Его пыл, его ласки и то, как билась в его руках, разбиваясь на кусочки…
Ощущая крохотные мгновения незамутненного счастья.
Пока бабуля уходит и возвращается, я многое обдумываю и опять слеза по щеке соскальзывает.
— Ну вот, только отошла, а у тебя опять сырость…
Принимаю лекарство и пью. Если бы в ведре с лекарствами бабуськи было еще такое, которое душевную боль выключает…
— Пойду я, Клавдия Валентиновна, спасибо вам, — выдыхаю, наконец, и поднимаюсь.
Бабулька же меня за руку хватает неожиданно крепко и в глаза мне заглядывает, проговаривая как-то странно, но очень весомо:
— Если орел твой, то и его гнездо твоим станет, если нет, то как птицы расходятся в небесах, так и ваши пути — дороги не пересекутся…
Киваю бабусе и забираю свой чемодан. Топаю к дверям. Напутствие я запомнила, но как только оказываюсь в своей квартирке, хандра накатывает.
Первым же делом скидываю с себя одежду и иду в душ. Намыливаю волосы и тру их так, что кажется, сдеру, как, впрочем, и кожу, которой и наждак не поможет.
Все горит и пульсирует. Каждая клеточка, каждое касание заставляет вздрогнуть и вспомнить мужчину, который терзал меня, наказывая за то, что я не совершила.
Хотя…
Если быть честной, я сама подставилась, сама его спровоцировала и получила первый сексуальный опыт. Как сказала Клавдия Валентиновна — давно было пора и хорошо, что первым стал Коршунов, а не Вадик, но все же если разум находит доводы, то сердце пульсирует и болит…
Я обиделась на олигарха, обиделась, а еще я убежала, не думая, что он может списать мой побег на то, что мне есть что скрывать, или же я действительно замешена в афере…
В какой-то степени, теперь, стоя под душем и раскручивая клубок событий, я многое понимаю. Например, то, что Коршунов доверил мне секретную информацию, и чтобы я не ночевала в офисе, позволил работать на зашифрованном ноутбуке, а я…
— Я полная дура! — выдыхаю громко и отплевываюсь от воды. — Вот как я не поняла сразу?! Как?!
Мотаю головой, пытаясь понять происходящее в своей жизни, вспоминаю, как сама же и отдала на починку ноутбук хакеру…
Выхожу из душа и заворачиваюсь в полотенце. Первым делом хочется позвонить боссу, рассказать, оправдаться, рука сама тянется к телефону, но в последний момент я торможу.
Отдергиваю пальцы.
Я Демьяну девственность свою отдала, если это его никак не убедило в моей непричастности к плану, выношенному в постели — то и этот мой довод не пройдет.
Голова начинает болеть, несмотря на выпитое обезболивающее. Накидываю на себя халат, иду в кухню и открываю холодильник, чтобы увидеть безрадостную картину.
Ничего особо и нет, правда, вспоминаю про запасы в морозилке.
Достаю свой трофей — ведро мороженого, беру ложку и иду в комнату, заваливаюсь в постель, нахожу фильм и начинаю реветь в три ручья, заедая горечь мороженым.
Но меня хватает на пару ложек, нос начинает течь, да и вообще не хочется мне сладенького.
Откладываю мороженое и заворачиваюсь в одеяло. Не знаю, сколько я так лежу, то ли сплю, то ли еще чего, но я даже не двигаюсь. Состояние на грани сна и яви.
Все жду, что либо босс за мной полицию пошлет, либо своих мордоворотов, которые у него охранниками зовутся.
Как-то мне становится все равно…
Демьян слишком сильно впился мне в душу. Я и не знала, что можно такие чувства испытывать, когда от боли выть хочется.
Причем, я понимаю, что скучаю по его наглой напыщенной демонической мордахе.
— Ненавижу тебя, Демонюка проклятый! Как же я тебя ненавижу! Дурак!
Хнычу и все же закрываю веки со слипшимися ресничками. Уплываю в сон, и в этом сне мне почему-то снится зеленая жаба с выпученными глазищами, они вращаются в разные стороны, будто что-то ищут, а еще снится голосок тонкий, протяжный…
Очень напоминающий голос моей Веронички, но почему-то она не кричит свое обычное “няня”… до слуха доходит какое-то обрывочное “ма”…
— Я здесь, — кричу в ответ, ищу малышку. Бегаю по какой-то комнате, а там двери, двери, двери…
Нескончаемый поток дверей, а я все бегу, ищу свою подопечную, найти не могу и сердце разрывается от боли, потому что Вероника не просто меня зовет, да и не меня вовсе, она ищет ту, кого потеряла…
А меня отчаяние гложет и чувство дикой вины перед девочкой, которую оставила…
Звук барабанной дроби заставляет разлепить веки. Вскакиваю, прислушиваюсь, пытаюсь понять, что происходит, а барабаны не исчезают.
Не приснились они мне. Моргаю пару раз и, наконец, понимаю, что это в дверь мою тарабанят. Причем нещадно. Будто кто-то кулаком со всей силы лупит.
Страх сковывает, и я вспоминаю все то, что надумала относительно цепных псов своего босса, поэтому закрадывается мысль спрятаться под кроватью, но это уж слишком.
Бах-бах-бах!
Звук повторяется, и я начинаю себя убеждать в том, что если бы это были сотрудники босса, то они уже либо давно мою дверь вынесли, либо открыли бы беззвучно…
Да. На Коршунова работают профи, так что вариант с бесшумным проникновением и взломом как-то более разумный.
— Я иду! — наконец, кричу в ответ на шум и баханье в дверь прекращается как по щелчку, нащупываю тапки и крадусь в коридор, заглядываю в глазок и…
Никого там и нет!
В глазке пусто. Но пока смотрю, вздрагиваю. Опять кто-то дверь будто таранит.
Пока вспоминаю, кому молиться при нападении полтергейста, а что я даже один сериальчик про это самое, которое сверх, смотреть пыталась, пока рыдала, но что-то не получилось…
Бах-бах-бах!
— Да кто там?! Я сейчас полицию вызову! — кричу, а сама от глазка не отрываюсь, но ничего не вижу.
Баханье в дверь прекращается как по щелчку, и я замираю. Прислушиваюсь к тишине, пока вдруг не слышу тихий голосок.
— Это я… — пауза, а потом едва слышное, — Вероника…
Меня словно током ударяет. Открываю и в шоке смотрю на девочку, которая стоит под моей дверью. Рыжая. Большеглазая. Волосы в хвостике, а на плечах рюкзачок…
— Ника?! — выдыхаю шокированно, смотрю по сторонам в поисках притаившихся охранников, или, на худой конец, Коршунова. Но никого нет…
Опять смотрю на девочку, прихожу в себя и даю пройти в квартиру, опускаюсь перед ней на корточки.
— Малышка, ты как тут очутилась? Кто тебя привел? Где охрана? — сыплю вопросами, но Ника молчит сначала, а потом выдает шокирующее известие:
— Я сама к тебе пришла… одна…
Моя челюсть пробивает пол, а я даже слова вымолвить не могу, а маленькая активистка оставляет мою замершую фигурку, и сама закрывает дверь.
— Няня… мой питомец устал, ему надо водички, — проговаривает удрученно и снимает свой рюкзак, оборудованный под переноску для гада.
— Ванная там, — отвечаю заторможенно.
Мне кажется, что у меня мозг отказывается функционировать и воспринимать все, что происходит, адекватно.
Ника же достает свою жабенцию и тащит ко мне в ванную комнату. Наконец, поднимаюсь с колен и иду за ней…
— Ника… ты… ты как меня нашла?
Рассматриваю девочку и жабу в моей раковине. Гад чувствует себя весьма резво, изучает новую территорию и, кажется, вопреки всем прогнозам и не думает подыхать…
— Это несложно, няня…
— Ника, я должна позвонить твоему отцу! — повышаю голос. — Он сейчас себе места не находит, ищет тебя, ты понимаешь, что нельзя уходить вот так без охраны, без сопровождающих! А что, если бы ты потерлась?! Если бы тебя похитили?!
Меня начинает трясти от мыслей…
Чудо, что ребенок добрался ко мне, я даже не представляю, как маленькой плутовке это удалось…
— Успокойся, няня, вряд ли отец заметит мою пропажу…
— Ника, ты что такое говоришь?! Так нельзя!
Девочка закрывает кран. Заканчивает только ей известные процедуры и вместе со своей жабой, обмотанной в мое любимое полотенце, топает из ванной.
Полотенце на выброс, а вот жаба живехонькая. Смотрит на меня своими глазками стремными, которые во все стороны вертятся.
Выдыхаю. Собираюсь. Главное, что Ника жива.
Киваю своим мыслям.
— Малышка, ты голодная?
Отрицательно мотает головой и садится за стол. А я ей в глаза смотрю. Под напускной бравадой чувствую, что гложет девочку что-то.
— У меня печеньки к чаю есть, хочешь? — не выдерживаю и обнимаю Веронику.
Скучала по ней, а вот сейчас перепугалась не на шутку, стоило только представить, что могло с ней произойти, учитывая, что конкуренты Коршунова так активировались.
— Да, печеньки с маслом и сладкий чай, — повторяет, заглядывая мне в глаза, а я сильнее прижимаю малышку к груди.
— Сейчас приготовлю, только отцу твоему позвоню.
Встаю и осматриваюсь в поисках телефона, не помню, куда его закинула.
Неожиданно Вероника слетает со стула и обнимает меня за бедра крепко-крепко, а я чувствую, что ее маленькое тельце от сдерживаемых рыданий сотрясается, а она голову поднимает и мне в глаза смотрит, в душу.
— Не звони ему. Пожалуйста… не звони…
— Ника, твой папа сейчас места себе не находит, — пытаюсь успокоить ребенка, а у самой сердце заходится от той боли, которую вижу в зеленых глазах малышки.
— Не нужна я ему, няня… не нужна…
— Вероничка… ты что такое говоришь?!
— Правду!
— Нет-нет, милая, так нельзя. Папа любит тебя. Он сложный человек. Занятой. И сейчас у него в бизнесе большие проблемы, верь мне… твой папа тебя любит…
Ника же мотает головой, отворачивается, чтобы слезы, блеснувшие в глазах, спрятать. Я заметила, что девочка никогда не плачет. Гасит в себе чувства.
— Почему ты ушла? — вдруг спрашивает глухо. — Это из-за меня, да? Почему все от меня уходят?!
— Ника… — прикрываю рот ладонью.
Лечу к ребенку и разворачиваю к себе хрупкое тельце, падаю на колени перед девочкой, поправляю ее рыжие волосики, ласкаю щечки и сама плачу. Навзрыд.
— Маленькая моя, хорошая, ты прости меня… прости… Я не от тебя ушла, Лютик мой. Я тебя всей душой полюбила, всем сердцем…
Смотрит на меня и в глазках что-то такое проскальзывает глубинное. Будто не ребенок на меня смотрит, а человек, жизнь проживший целую.
— Не из-за тебя я ушла… просто… просто…
Не знаю, как сказать, что бежала я от отца ее…
— Я совершила ошибку, милая, твой папа на прежней работе доверил мне информацию, а я… я…
Опускаю глаза, прикусываю губы.
— Я его подвела. Из-за меня эта информация попала к плохим людям и теперь у твоего папы большие проблемы, а я… я просто ушла, потому что…
Замолкаю.
Чуть не говорю одно-единственное слово, которое рвется из глубин моего сердца…
Обида и боль смешиваются. И ночь, которую я не забуду, которая, как клеймо вспыхивает на коже…
— Почему ты ушла?
Вдруг спрашивает девочка, и смотрит своими бездонными зелеными глазами прямо мне в душу и я понимаю, что не солгу, и говорю правду.
— Потому что полюбила, Ника. Полюбила тебя и… твоего отца…