Глава 33

Андрей закладывает руки за голову, прочищает горло.

— Ладно, слушай. Жил был мальчик, который очень сильно боялся грозы. Он жил в большом, красивом, правильном доме. Снаружи тот был на картинку похож: белый камень, высокие окна, лестница, по которой нельзя бегать, потому что это неприлично. Часы в этом доме всегда шли точно. Полы блестели. Слуги ходили бесшумно. И все вокруг почему-то очень гордились тем, какой этот дом идеальный.

— Что это? — Вскидываю с недоумением брови.

— Сказка, — тени ложатся под скулы Андрея, подчеркивают прямую линию носа, тёмные брови, упрямо сжатые губы. Он смотрит не на меня, а куда-то вперёд. — Или не надо?

— Надо-надо…

— Значит, слушай и засыпай. Так вот, у мальчика была комната с большим окном и книжным шкафом до самого потолка. Были игрушки, хорошие учителя, красивая одежда, правильный распорядок дня. С его жизнью, как любили говорить взрослые, всё было в полном порядке. Только вот мальчику нельзя было шуметь. Нельзя было плакать. Нельзя было сердиться. Нельзя было быть слишком весёлым, потому что это тоже считалось дурным тоном. Если мальчик приносил домой пятёрку, ему говорили, что это ожидаемо. Если занимал второе место, наказывали, потому что не первое. Если он падал и разбивал колени, ему объясняли, что мужчина не должен устраивать сцен из-за пустяков. Если уставал, что усталость никого не украшает. Если чего-то боялся, что страх делает человека слабым и смешным.

Андрей делает короткую паузу.

— Ещё в том доме жила женщина. Красивая. Очень красивая. Она носила строгие платья, пахла дорогими духами и почти всегда смотрела куда-то мимо, будто настоящая её жизнь проходила в другом месте. Она могла сидеть у окна часами, и что-то разглядывать на горизонте. Мальчик не понимал, как можно быть рядом и одновременно так далеко.

Сердце медленно, тяжело бьётся о рёбра.

Я не шевелюсь. Даже дышать стараюсь тише, чтобы не разрушить ненароком этот странный, гипнотический момент.

— Конечно, как и в любом другом доме, был там и хозяин. Он любил порядок, дисциплину и безупречный результат. Всё остальное интересовало его куда меньше. Он никогда не повышал голоса без причины, и именно поэтому его боялись. Мальчик очень рано научился определять настроение хозяина по шагам в коридоре. По тому, как открывалась дверь его комнаты. По тому, как ставилась на стол чашка с крепким кофе. Как произносилось его имя. Он знал: если сегодня пауза между словами длиннее обычного, лучше отвечать коротко. Если в голосе больше вежливости, чем обычно, значит, всё плохо. Если хозяин вдруг начал интересоваться успехами мальчика слишком рьяно, день будет длинным и трудным.

По коже бегут мурашки. Слишком живо воображение рисует мне картинки, на которых почему-то изображён не абстрактный мальчик, а сам Андрей, только гораздо младше. И мне привычно хочется пожалеть и обогреть любовью этого несчастного, забитого малыша.

— И мальчик старался, — продолжает Андрей всё тем же ровным голосом. — Старался так сильно, как только может стараться ребёнок, которому очень хочется, чтобы на него наконец посмотрели с теплом. Он учился. Побеждал. Терпел. Никогда не жаловался. Всегда сидел прямо. Говорил правильно. Не плакал. Не злился. Не просил лишнего. Он думал, если станет достаточно хорошим, в доме что-то изменится. Но беда таких домов в том, что им всегда мало. Они питаются не ошибками. Они питаются попытками стать идеальным.

Меня пробирает дрожь.

Пальцы сами собой сильнее вцепляются в край одеяла.

— И однажды мальчик понял странную вещь. Он понял, что не боится больше грозы. Совсем. Когда на улице начиналась буря, когда гром гремел так, что дрожали окна, когда ветер ломал ветки в саду, ему становилось даже легче. Потому что буря хотя бы честна в своём намерении уничтожить. Она не улыбалась, прежде чем ударить. Она просто приходила и разрушала.

У меня пересыхает во рту.

Так вот откуда взялось это его спокойствие. Не сила, не стальные нервы, не врождённая выдержка, а выученная боевая готовность, полученная из жизни рядом с вечным ожиданием удара.

— Со временем мальчик привык. Привык настолько, что перестал вздрагивать. В грозу он чувствовал себя лучше, чем в ясную погоду. Когда происходило что-то плохое, он становился собранным, точным, спокойным. Потому что настоящая беда хотя бы видна. Ей можно дать имя. Ей можно смотреть в лицо. Гораздо страшнее были тихие дни, когда в доме ничего не случалось, но воздух всё равно звенел так, будто вот-вот потрескаются стёкла.

Его губы кривятся в едва заметной усмешке. Невесёлой.

В комнате становится так тихо, что я слышу собственный пульс, долбящий в уши. Кажется, если сейчас вытянуть руку, можно пощупать это напряжение пальцами.

— Чем кончилась сказка? — спрашиваю шёпотом.

Андрей впервые переводит взгляд на меня.

— Мальчик понял одну вещь. Если в твой дом пришла беда, нельзя делать вид, что это просто плохая погода. И нельзя отдавать ей на растерзание тех, кто слабее. Иначе ты так и останешься ребёнком, который сидит в своей комнате и прислушивается к шагам в коридоре.

Я не знаю, что тут правда, а что нет. Где именно он сейчас говорил о себе, а где просто прятал острые углы за этой странной, мрачной сказкой. Но одно я понимаю совершенно ясно: он сейчас открыл мне нечто такое, что другим не показывает.

— Андрей… — выдыхаю растерянно.

— Спи, Вера.

— Это правда было?

Он встаёт, снова поправляет моё одеяло так, чтобы было видно лишь лицо.

— Что именно? — прищуривается.

— Всё это. Дом. Мальчик. Женщина у окна. Хозяин…

Несколько долгих секунд Андрей молчит.

— Это просто сказка. Засыпай.

Дверь за ним закрывается бесшумно, а я остаюсь лежать в темноте и долго смотрю в потолок, слушая, как гулко и часто стучит сердце.

Перед глазами почему-то снова и снова встаёт большой красивый дом, в котором нельзя шуметь. Женщина, глядящая мимо собственного сына. Мальчик, научившийся по шагам угадывать чужую злость. И хозяин — взрослый мужчина, в глазах которого нет ничего, кроме осуждения и претензии.

Без конца прокручиваю слова Андрея в голове, но проваливаюсь в сон, так и не отделив правду от вымысла.