Глава 44

До маминого дома доезжаю будто в тумане.

Дорогу помню плохо. Кажется, стояла на всех светофорах, где-то подрезали, кто-то сигналил сзади, когда я тупила и не трогалась с места сразу. В голове всё это время крутится одно и то же, ходит по кругу, жрёт само себя и меня заодно. Медленно выедает внутренности.

У дома криво паркуюсь, поднимаюсь в квартиру, жму на звонок. Снова зависнув, не убираю палец, не замечая, что трезвоню уже целую минуту.

— Вера! — Распахивает мама дверь. На лице беспокойство, смешанное с растерянностью. — Ты чего? Почему без звонка?

Молча перешагиваю порог, бросаюсь маме на плечо. Обнимаю крепко, чувствуя себя маленькой девочкой, которой очень-очень страшно, но которая толком даже объяснить не может природу своих переживаний.

— Верусь, — мама осторожно гладит меня по волосам и спине. — Вер, случилось что-то?

Случилось?

Я не знаю. Совершенно ничего не понимаю. Запуталась в собственной жизни как в пододеяльнике.

— Нет, всё хорошо. Соскучилась просто.

— И я соскучилась, родная моя. Разувайся, проходи скорей. Замёрзла? Давай, проходи, я чайник поставлю.

Разматываю тёплый шарф, скидываю пальто.

Мама убегает на кухню, гремит оттуда посудой.

— А где Тамара?

— К стоматологу уехала. Вернётся через пару часов, так что у нас есть время посплетничать.

Замираю в дверном проёме кухни. Открываю рот, что задать вопрос, тревожащий меня сейчас больше всего.

— Мам…

— М? — Не оборачиваясь.

Беззвучно шевелю губами. Слова застревают в горле, не желают складываться в предложения. Всё моё тело просто парализует.

— Да ничего… — произношу на выдохе.

Присаживаюсь за стол. Передо мной тут же появляется чашка с горячим, дымящимся чаем.

— Сейчас оладьи постряпаю. Голодная? — Суетится вокруг мама.

— Нет.

— Бледная какая-то, — придирчиво вглядывается в моё лицо, прикладывает прохладную ладонь к моему лбу. — Не заболела?

— Нет, я в порядке.

— Тогда что? С Анютой проблемы? С Градским? Тебя там обижают?

— Нет, мам, нет, — почему-то дёргаюсь и ощетиниваюсь. — Сказала же, всё хорошо.

— Ладно… — мама обижено поджимает губы.

А я набираю в лёгкие побольше воздуха, чтобы пойти на очередной заход.

— Ты никогда не…

Чёрт.

Язык буквально прилипает к нёбу. Сердце долбит в рёбра, а я вся пульсирую и потею. Это же просто бред. Я не героиня мыльной оперы, моя жизнь — не бразильский сериал, и в ней просто нет места таким скелетам, как этот. Ведь за каждой сокрытой правдой скрывается серьёзный мотив ко лжи.

Зачем?

Для чего бы маме скрывать от меня близняшку?

Мы обычные. Заурядные. Среднестатистические. Ничем не примечательные. У нас не водится огромных денег, мы не покупаем на сдачу дорогие машины, и даже захудалой семейной корпорации у нас нет.

Эти мысли немного отрезвляют. Статистически ошибка лаборатории гораздо более вероятный вариант, чем какая-то однояйцевая близняшка, о которой я знать не знала.

По кухне расползается аромат жареного теста. Мама тихо напевает под нос песни, иногда отвлекается, чтобы рассказать, что интересного случилось в нашем районе за время моего отсутствия. Делится новостями: кто развёлся, кто родил, кто ремонт затеял.

Слушаю вполуха. Отвечаю невпопад.

— Ну вот, завтрак готов, — мама ставит в центр стола блюдо с румяными оладьями. — Тебе какое варенье достать, клубничное или малиновое?

— У меня есть близняшка? — Срывает с губ совершенно неожиданно.

— Что?

— Близняшка. Сестра, — говорю с твердым убеждением что мама сейчас же рассмеётся и разуверит меня в этом.

Однако она отводит взгляд. Прижимает дрожащую ладонь ко рту. Застывает. Просто перестаёт двигаться, будто в одну секунду разучилась.

Я вижу всё.

Как медленно уходит из её лица обычная домашняя мягкость. Как что-то в нём меняется, проваливается, осыпается.

И у меня внутри всё тоже обрывается, потому что не так реагируют на глупость. Не молчат так громко на что-то, от чего можно отмахнуться.

— Мам…

Она падает на стул, будто боится, что ноги её не удержат. Смотрит не на меня, а куда-то мимо.

— Кто тебе это сказал?

— В лаборатории. Я сдала генетический тест. Хотела найти отца.

Мама вздрагивает, как от удара.

— Вера…

— Но нашла что-то поинтереснее, кажется, — усмехаюсь горько.

— Ты не должна была узнать, — шепчет. — Никто ничего не должен был узнать. Лучше забудь это.

— Перестань! — Вскипаю. Припечатываю ладонь к столешнице. — Хватит! Хватит говорить со мной этими загадками! Мне уже не пять лет, чтобы кормить меня этими отговорками!

Мама зажмуривается. По щеке её скатывается слеза, и она быстро смахивает её тыльной стороной ладони.

— Вера, ты не поймёшь. Ты не знаешь, как я жила!

— Так расскажи! Господи, расскажи мне уже наконец правду! Разве я не заслужила? Разве не достойна знать? Почему ты столько лет делала из меня дуру?

— Чтобы защитить!

— Да от кого?! — Срываюсь на крик. — От кого ты собиралась меня защищать?!

Мама громко всхлипывает, не ожидая от меня такой реакции. Закрывает глаза, болезненно морщится. Сцепляет руки в замок так, что напряжённые пальцы белеют.

Молчит.

Но я не собираюсь отступать. Я добьюсь правды.

— Я… Я любила его, — вдруг произносит мама и тяжело сглатывает. — Господи, какой же дурой я была… Но я правда его любила.

— Кого? Моего отца?

— Да, он… Он был старше меня. Намного старше. Влиятельный. Богатый. Красивый. Говорил так, что я верила каждому слову. Ухаживал, дарил дорогие подарки. Обещал много. И ведь не врал. Всё, что обещал, исполнял. Ты же знаешь, как мы жили. Твой дед пил. Бил твою бабушку. Меня тоже мог ударить, если под руку попадалась. Дома вечно не хватало денег, еды. Было страшно. Мама жила в собственном мире, не обращала внимания на мои просьбы уйти и всё надеялась, что отец прозреет, изменится. Какие же мы женщины дуры… И тут появился он. Мне казалось, это шанс выбраться из нищеты, из этого кромешного, непроглядного ужаса. Я ухватилась за него как за возможность сбежать из дома, который ненавидела всем сердцем.

Я слушаю и не узнаю её голос. В нём нет привычной маминой интонации. Только усталость, обречённость и огромная, давящая вина.

— Сначала всё и правда было, как в сказке. Квартира. Одежда. Украшения. Цветы. Рестораны. Его постоянное «ты теперь со мной, я всё решу». А потом… — она запинается и стискивает зубы. — Потом он снял маску.

— Он обижал тебя?

— Сначала это были мелочи. Не туда посмотрела. Не так ответила. Слишком долго говорила с продавцом в магазине. Слишком ярко накрасилась. Потом он начал проверять, где я, с кем. Проредил круг моего общения. Ревновал к каждому столбу. А потом… Потом он впервые меня ударил.

Горло сжимает спазмом. Я представляю себе маму. Мою маму, эту добрую, безобидную, совершенно поломанную, оказавшуюся в клетке. В заточении.

Слёзы душат.

— Мам, почему ты не ушла?

— Я хотела уйти. Долго не решалась. Всё искала объяснения, придумывала для него оправдания, мол, это вышло случайно, он был на нервах, но… Это повторилось. И повторялось регулярно, каждый день. А потом я поняла, что если не уйду, то однажды он просто меня убьёт.

— И он позволил уйти?

Мама кивает.

— Позволил. Видимо, и сам наигрался. Запал уже на другую смазливую мордашку, помоложе. Но именно в тот момент мы и узнали, что я беременна. Он сказал, что я могу быть свободна лишь при одном условии — ребёнка я должна отдать ему.

— Господи…

— Я знала, что он не шутит. Он никогда не бросал слов на ветер. Если он что-то решал, так и было. А я понимала, что скрыться от него не смогу. Не смогу уехать достаточно далеко. Не смогу спрятаться с ребёнком. Он бы нашёл. Везде бы нашёл.

Она замолкает надолго. Так надолго, что я не выдерживаю:

— Мам. Дальше что?

— А дальше была ночь родов, — шепчет она. — И Господь, видимо, решил надо мной сжалиться.

— Сжалиться?

Бледные губы мамы дрожат.

Наливаю стакан воды, помогаю сделать пару мелких глотков.

— Про двойню мы не знали, Вера. Никто не знал. Всю беременность мне говорили, что ребёнок один. А ночью в роддоме родились две девочки — Любовь и Вера.

Перестаю дышать. Голова кружится, а рёбра сдавливает, словно их взяли в стальные тиски.

— Вы были так похожи… Вера, вы были буквально одинаковые. Я смотрела на каждую из вас и понимала, что одну сейчас потеряю. Навсегда. — Она сглатывает, но голос всё равно срывается. — И это был самый страшный выбор в моей жизни. Самый страшный.

Закрывает лицо ладонями, беззвучно рыдает. Только плечи мелко дрожат.

— Мне показалось, что это шанс. Безумный, страшный, невозможный. Но шанс. Если он ждёт одного ребёнка, если никто не знает про второго… значит, одного можно спасти.

— Ты…

— Я отдала ему одну девочку, — мама вздрагивает от собственных слов. — А вторую оставила себе.

Весь окружающий нас мир исчезает в одно мгновение.

Остаёмся лишь мы с мамой, и это чудовищное признание, которое никак не может уложиться в голове.

— Мам… Как ты могла?

— А как иначе? Как? Скажи мне. Уйти с двумя? Он бы нашёл. Сбежать? Куда? На что? С кем? Я бы потеряла обеих, Вера. Обеих! Я отдала одну, чтобы не отдать ему тебя тоже!

Она срывается на плач. Хрипит и воет, обняв себя за плечи. Раскачивается из стороны в сторону, и в её хрупком теле словно не остаётся больше сил.

— Думаешь, я не знаю, что сделала? Я каждую минуту своей жизни вспоминаю это! Каждую! Я смотрела на тебя и думала о ней. Я праздновала твой день рождения и думала о ней. Я укладывала тебя спать и думала, в какой постели спит она. Жива ли. Здорова ли. Любит ли её хоть кто-то так, как должна была любить мать. Мать, которая откупилась собственным ребёнком, бросила своё дитя!

У меня всё внутри ломит, будто кто-то медленно выкручивает рёбра одно за другим. Разваливаюсь на куски. Я словно чучело, набитое соломой. Во мне ни мыслей, ни желаний.

— Почему не рассказала раньше?

— Потому что боялась. Сначала его. Потом того, что он узнает про тебя. Потом того, что если я начну искать вторую девочку, он найдёт нас обеих. А потом… потом прошло слишком много лет. И я уже не знала, как сказать это тебе, как вообще можно признаться в таком.

— Как звали его?

— Не надо.

— Мам.

— Не надо, слышишь? Я всё тебе рассказала. Этого достаточно.

— Нет, недостаточно. Я должна знать его имя.

Она смотрит на меня с такой тоской, будто заранее знает, что следующий шаг разрушит остатки того, что ещё можно было не трогать.

Молчит.

— Мам.

Её губы дрожат.

— Его звали… Борис Кофман.