Глава 47

Под одеялом темно, жарко и душно. Воздуха почти нет, но я всё равно не высовываюсь. Страшно. И меня всю трясёт как в лихорадке.

Плачу тихо в подушку, кусая край наволочки, чтобы не сорваться в голос. Слёзы уже давно намочили и щёки, и волосы у висков, и ворот домашней футболки, а я всё никак не могу остановиться. Меня будто разорвало изнутри, и теперь из этой дыры льётся боль, ужас, отвращение к самой себе, и то липкое, жгучее неверие, которое не даёт даже вдохнуть нормально.

Я снова и снова прокручиваю смерть Макара.

Раньше я всегда видела её одинаково: пустая платформа, ветер, резкий свет фар, его пошатывающаяся фигура у края. Нелепая, страшная случайность, которую я сколько ни пыталась принять, всё равно не могла до конца осознать.

А теперь картинка сломалась. Перекроилась. Воображение, как больной художник, с остервенением переписывает её заново, слой за слоем.

Теперь я вижу там Андрея.

Высокую, чёрную фигуру за спиной Макара. Тяжёлую мужскую ладонь между лопаток. Одно короткое, уверенное движение. Толчок. И поезд, вылетающий из темноты, как смертельный приговор.

Зажмуриваюсь до звёзд под веками, но это не помогает. Картинка не исчезает, наоборот, становится только ярче. Я слышу грохот состава. Вижу лицо Макара за секунду до удара. Изумлённое. Не понимающее.

И за этим лицом сразу встаёт Андрей. Спокойный, собранный, хладнокровно лишивший жизни человека лишь потому, что тот был косвенной грозой на пути к достижению цели.

Меня передёргивает от одной этой мысли.

А я ведь влюбилась в него.

Позволила себе провалиться в эти чувства, как наивная дура. Отдала ему то, чего никогда больше никому не собиралась отдавать: своё сердце, тело, веру. Всё самое живое, что ещё оставалось во мне после гибели Макара, после трагической потери дочери.

Что, если Элла не лжёт?

Если всё это время я спала с человеком, который сначала убил моего мужа, потом украл моего ребёнка, а теперь добрался и до меня?

Зажимаю рот ладонью, чтобы погасить громкий всхлип.

Нет. Нет. Нет…

Внутренности снова сводит судорогой. Поджимаю колени к животу, сворачиваюсь под одеялом в жалкий, дрожащий комок. Если сейчас не остановлюсь, просто задохнусь в собственной панике.

За дверью слышатся спокойные, твёрдые шаги.

Замираю.

Одеяло тут же становится не защитой, а ловушкой. В нём жарко, как в печи, но вылезти наружу не хватает храбрости.

Я знала, что он придёт. Где это видано, чтобы няня валялась в постели, пока отец сам развлекает ребёнка? Но я так и не нашла в себе сил спуститься вниз после разговора с Эллой.

Шаги приближаются. Останавливаются у двери. Секунда тишины сменяется негромким стуком.

— Вера?

Сердце так громко бьётся о рёбра, что мне кажется, Андрей услышит и обо всём догадается.

— Вера, ты здесь?

Поспешно вытираю лицо краем одеяла, судорожно втягиваю носом воздух и только потом заставляю себя ответить:

— Да, — всё же высовываюсь из-под одеяла.

Андрей стоит у двери, хмурый, напряжённый. Глаза скользят по моему лицу, подмечают и опухшие веки, и мокрые щеки, и красный нос.

— Что с тобой? — Подходит ближе.

Мгновенно сажусь, подтягиваю одеяло к груди.

— Ничего. Всё нормально.

— Ты плакала.

— Просто плохо себя чувствую. Наверное, заболела.

Андрей тянется ко мне ладонью, собираясь коснуться лба, проверить температуру, но я дёргаюсь назад так резко, что сама пугаюсь этого движения.

На лице его мелькает то ли удивление, то ли боль, но исчезает так быстро, что я почти убеждаю себя: показалось.

— Прости, — торопливо выпаливаю. — Я… просто вся разбитая. Кажется, вирус какой-то. Не хочу, чтобы и ты заразился.

— Я понимаю, что за последнее время на тебя много всего навалилось. Такой стресс не может не отразиться на здоровье.

Я молчу.

Он садится на край кровати, но не слишком близко.

Эта сдержанность. Эта идеальная дозировка заботы. Ни одного лишнего движения. Ни одной грубой ноты. Как будто он очень хорошо знает, в каком количестве нужно давать человеку тепло, чтобы тот не заметил, как попал под тотальный контроль.

— Вера, я не хочу быть навязчивым, но у меня есть хороший психиатр. Очень грамотный специалист. Если хочешь, я попрошу его тебя посмотреть. Он поможет. Поставит диагноз, подберёт препараты, если нужно.

Меня словно ледяной водой окатывает.

Внутри всё стынет мгновенно, до самых пяток.

Я не вижу в нём больше мужчину, который волнуется. Я вижу опасность. Шаг за шагом, очень мягко и правильно подводящую меня к той самой клетке, в которой давно уже живёт Элла.

Сначала убедить, что со мной что-то не так. Потом посадить на таблетки. Притупить волю. Сделать удобной. Тихой. Податливой. А если не выйдет — толкнуть под поезд.

Стискиваю край одеяла так, что суставы пальцев ноют.

— Не стоит. Всё правда в порядке. Это просто вирус.

Андрей прищуривается. Ему явно не нравится ни мой тон, ни мой взгляд, ни то, как я теперь держусь от него на расстоянии, будто он не человек, а огонь.

— Уверена?

— Да.

— Вера…

— Я правда просто устала. Ничего серьёзного.

Он молчит.

Разглядывает меня так, словно пытается докопаться до того, что я прячу глубоко внутри себя. Просвечивает этим своим безупречным сканером. А я съёживаюсь.

Боюсь его.

Не потому, что он жёсткий. Наоборот. Потому что он до боли нормальный. В нём нет ничего, за что можно было бы ухватиться как за доказательство того, что передо мной чудовище. Только гнетущее беспокойство, разрастающееся под рёбрами.

Если бы он орал, давил, приказывал, я бы понимала, чего бояться.

А он сидит рядом в домашней футболке, уставший, красивый, до нелепого притягательный, и предлагает мне врача так, как предложил бы любой мужчина женщине, за которую переживает.

— Послезавтра у меня важная сделка. Меня не будет дома до поздней ночи. Надеюсь, к этому времени ты будешь на ногах, или мне подыскать кого-то тебе в помощь?

— Не надо. Я отлежусь и уже завтра уже буду в порядке.

— Точно?

— Конечно.

Он всё ещё не верит.

— Вера, у нас всё хорошо?

— Да…

— Ты ничего от меня не скрываешь?

— Нет.

— Тогда… поцелуй меня, — просит тихо. — Как прежде.

Сердце, взвившись испуганным воробьём к горлу, резко опадает в пятки.

В голове всплывает Элла в зимнем саду, Макар на платформе, Анюта, трещины в потолке родовой палаты. Всё наслаивается одно на другое, превращаясь в невыносимую кашу, от которой хочется взвыть, но я всё равно делаю то, о чём просит Градский. Потому что не готова сейчас обнажать карты. Не готова бежать. Не готова столкнуться с ним лицом к лицу во всей этой правде, если это правда.

Целую его через силу и тошноту. Пересиливая собственный страх и отвращение. Касаюсь губами его губ и заставляю себя не дёргаться.

Ладонь Андрея тут же ложится мне на шею, мягко, ласково. И меня едва не выворачивает от ужаса, потому что это прикосновение ещё совсем недавно заставляло меня слабеть совсем по другой причине.

Он отстраняется медленно. Смотрит на меня, хмуро сведя брови над переносицей, будто всё равно чувствует фальшь. Будто понимает, что между нами что-то треснуло, только не знает пока, где именно.

— Ладно, — произносит наконец низко и устало. — Отдыхай.

Поднимается.

— И, Вера, я хочу, чтобы ты знала, что я тебя… — Запинается. Поджимает сурово губы. — Я… Ты мне очень нужна.

Выходит.

А я ещё несколько секунд сижу неподвижно, будто тело забыло, как шевелиться. Медленно падаю обратно на подушки, натягиваю одеяло на голову и наконец позволяю себе разрыдаться в голос.

Если он чудовище, то почему мне так больно?

И что мне теперь делать с тем, что сердце всё равно тянется к нему предательски? Почему рвётся к нему как глупое, слепое животное, которое всё равно ищет руки хозяина, даже если знает, что в этих руках зажат нож?

Я люблю его.

Господи, как же я его люблю…

Люблю этого мужчину с его тёмным взглядом и вечной собранностью, за которой мне чудилась защита. Люблю его голос, его редкие улыбки, даже то, как он хмурится, когда волнуется и не знает, как это скрыть. Люблю так сильно, что от одной мысли о том, кем он может оказаться на самом деле, моя душа рвётся на кровавые лоскуты.

От этого не спрятаться под одеялом, не выплакать, не вырвать с мясом из груди. Это чувство сидит во мне слишком глубоко. Проросло сквозь страх, боль и здравый смысл, и теперь душит меня собственными корнями.

Я плачу от того, что хочу к нему. Плачу от того, что боюсь его. Плачу от того, что не знаю, какая из этих двух бед страшнее.

Просто рыдаю.

Безо всякой надежды, что это когда-нибудь отпустит.