Глава 50

Кручу в ладонях чашку с кофе, к которому так и не прикоснулся. Отупело таращусь на осевшую молочную пену. Мыслями я не здесь. Я рядом с Верой и Анютой.

А где они я знать не знаю.

Это прямым выстрелом в голову выносит мозги через затылок.

У меня нет правдоподобного объяснения её поступку, но отчего-то я слепо верю в её невиновность. Я редко ошибаюсь в людях, а вот так катастрофически не ошибаюсь вообще никогда, спасибо родителям. Они научили меня каким-то седьмым чувством считывать опасность, идущую от человека, и в Вере не было ни единого намёка на то, что она может нести реальную угрозу.

Я скорей готов поверить в то, что действовала она по указке Эллы. Только вот доказать этого никак не могу.

Стерва…

Нужно было действовать жёстче, а не жалеть её, полагаясь на то, что у неё хватит совести и здравого смысла оставить свои игры.

Но я лоханулся и страшно налажал.

Пожалел Эллу.

У нас с ней с самого начала всё было неправильно. В наших отношениях никогда не было любви, страсти, даже нормальной человеческой привязанности. Только холодный расчёт, обёрнутый в красивый фантик. Её отец решил, что такой союз выгоден. В большей мере для него, разумеется. Борис Кофман вообще умел устраивать жизнь окружающих с максимальной пользой для себя любимого. Давил жёстко, последовательно, без лишней суеты.

Я женился не на женщине, а на активе.

Очень быстро выяснилось, что актив был дрянным.

У Эллы поехала крыша. Всё рассыпалось. Сначала капризы, истерики, ревность на пустом месте, потом срывы, потом вещи посерьёзнее, от которых уже невозможно было отмахнуться и назвать это просто дурным характером. Закончилось всё принудительным лечением, скандалами и глухой, выматывающей ненавистью друг к другу. Потом умер Борис, и я, как последний идиот, решил, что на этом история закончилась.

Не закончилась.

Я позволил Элле остаться в доме. Не из любви, а из жалости. Решил, что после лечения, после смерти отца, после всего этого дерьма ей просто некуда деваться. Решил, что смогу держать ситуацию под контролем.

Снова ошибся.

А потом вдруг случилась эта беременность.

Она ждала моей реакции, будто заранее знала: радости не будет. И её не было. К тому моменту между нами уже слишком давно всё умерло, чтобы я мог просто поверить и умилиться. Закралось липкое, мерзкое сомнение, и после рождения Ани я сделал тест.

Элла мать, но я — не отец.

Эта бумага до сих пор лежит у меня в сейфе как напоминание о собственной глупости.

Я мог тогда уйти окончательно, оставить Эллу с ребёнком, которого она принесла неизвестно от кого, и никогда больше не возвращаться к этой истории. Наверное, любой вменяемый человек так бы и поступил, но я слишком отчётливо понимал, что будет с ребёнком, если оставить его в руках Эллы. Она не умеет любить и всё превращает в оружие.

Я не мог оставить девочку с ней, и в очередной раз влез туда, куда не должен был.

Я стал отцом по документам, зная, что по крови Аня мне никто. Тогда это казалось единственным выходом. Способом прикрыть ребёнка собой. Дать ей фамилию, дом, защиту, хоть какой-то шанс вырасти не в аду.

И с тех пор Элла держит меня на коротком поводке.

Стоит мне надавить сильнее, стоит попытаться выставить её вон по-настоящему, и начнётся война, где главным трофеем и жертвой станет Анюта.

А я не имею права так рисковать.

Всё это время мне удавалось откупаться от Эллы деньгами. Кажется, она была вполне довольна таким раскладом, а меня устраивало то, что она не лезет в нашу жизнь.

И снова ошибся.

Дурак… Какой же я феноменальный идиот.

— Андрей Юрьевич, мы можем продолжать?

Голос следователя выдёргивает меня из паутины мыслей.

Он сидит напротив меня за столом, методично перебирает и раскладывает какие-то бумаги.

Молодой. Лет тридцать пять, не больше. Аккуратная стрижка, серое лицо, внимательный цепкий взгляд, от которого не ускользает несвойственная мне растерянность.

Я держусь из последних сил.

Не ору только потому, что мне нужен реальный результат, а вспышки ярости мало чем помогут.

— Да, конечно. Продолжаем.

— Итак, давайте ещё раз. Во сколько вы вернулись домой?

— Около одиннадцати.

— И до этого ребёнка не видели?

— Только утром перед тем, как уехал в офис.

— Есть свидетели, которые могут доказать, что вы действительно находились там всё это время?

Медленно поднимаю на него взгляд.

— Вы серьёзно?

— Я делаю свою работу.

— Вы воюете не в ту сторону.

Следователь вздыхает, делает короткую пометку в углу блокнота.

— Во сколько, по вашим сведениям, ребёнка похитили из дома?

Сжимаю пальцы не несчастной чашечке с кофе. Ещё немного, и тонкий фарфор лопнет.

Отставляю её в сторону, от греха.

— Её не похитили. Не надо этих слов. Вера забрала Аню. По какой причине я не понимаю, но это не похищение в том виде, в каком вы сейчас пытаетесь это оформить.

Очередная пометка идёт в блокнот.

— Женщина, не являющаяся законным представителем ребёнка, покинула дом вместе с несовершеннолетней без ведома родителей. С точки зрения закона это именно то, чем кажется.

— С точки зрения закона вы сейчас должны искать мою дочь, а не играть в определения.

— Хорошо. Тогда объясните мне, почему няня, которая, по вашим словам, была близка к ребёнку и жила в доме не первый день, внезапно забирает девочку и отключает телефон?

Отличный вопрос.

Если бы я сам знал на него ответ.

— Потому что её кто-то довёл. Ей сейчас явно нужна помощь. И чем дольше вы будете смотреть на ситуацию как на банальное похищение, тем больше времени потеряете. Лучше бы обзвонили больницы. Проверьте сводки ДТП. С ними что угодно могло случиться!

Следователь откладывает ручку.

— Вы настаиваете на том, что Вера... как её отчество?

— Сергеевна.

— Что Вера Сергеевна не представляет угрозы для ребёнка?

— Я настаиваю на том, что она не причинила бы вреда Ане намеренно.

— Но забрала её.

— Да.

— Скрылась.

— Потерялась.

— И телефон отключила, — следователь выдерживает многозначительную паузу, позволяя мне сделать выводы самостоятельно.

— Да к чёрту вас… — цежу сквозь сжатые зубы.

— Вы действительно считаете, что угрозы нет?

— Я считаю, что если человек делает то, чего от него никто не ждал, это ещё не значит, что он внезапно превратился в чудовище. Она не похищала Аню ради выкупа, не угрожала, не оставляла записок. Что-то произошло до того, как я вернулся домой. И если вы хотите реально найти ребёнка, вам стоит копать именно туда.

Из гостиной доносится приглушённый голос Эллы. Надтреснутый, жалобный.

— ...я боялась, понимаете? Она в последнее время была какая-то совсем... совсем не в себе...

Следователь тоже это слышит. Вздёрнув кустистую бровь, снова хватается за грёбаный блокнот.

— У Веры Сергеевны были конфликты с матерью ребёнка?

— Это не показатель.

— А если подробнее?

— Подробнее? — усмехаюсь без тени веселья. — Там сидит женщина, которая только и делала, что провоцировала, манипулировала и устраивала спектакли. Начните с неё.

— Вы о вашей супруге?

— Именно.

Он делает ещё одну пометку.

— Однако полицию вызвала именно она.

— И вас совершенно не смущает, что она успела не только разрыдаться, но и стройно изложить версию, где Вера выглядит невменяемой похитительницей?

В гостиной снова звучит голос Эллы:

— ...совершенно неадекватна! Я говорила Андрею. Указывала на то, что эта женщина не та, за кого себя выдаёт. Один раз она уже отдала нашу дочь чужим людям! А однажды даже столкнула меня с лестницы... У меня есть документы и справки, всё официально заверено врачами.

Устало растираю лицо ладонями.

— Андрей Юрьевич, это правда? Всё то, о чём говорит ваша жена.

— Это подстава чистой воды.

— То есть чужим людям Вера Сергеевна девочку не отдавала?

— Отдавала. Только не в той версии, которую вам сейчас подают на блюдечке.

— А инцидент с лестницей?

Прикрываю глаза.

Элла, конечно, всё подгребла под себя. Всё, что можно было исказить, она исказила заранее, аккуратно и последовательно подготовила почву, чтобы теперь эти кусочки пазла сложились в картину, на которой в самом невыгодном свете выглядит Вера.

Хорошо подготовилась, тварь.

— Слушайте внимательно, Вера не идеальна. Она может срываться, ошибаться, паниковать. Но она не сумасшедшая, не преступница и уж точно не тот человек, который причинит вред Ане. Если вы сейчас начнёте строить дело вокруг версии Эллы, вы потеряете время. А у нас его нет.

— Почему вы так уверены?

Сжимаю челюсти.

Потому что я знаю Веру. Потому что сотни раз видел, как она смотрит на Аню. Потому что даже вчера, когда что-то уже явно пошло не так, в ней не было злости. Потому что я, чёрт возьми, люблю эту женщину и не верю, что она могла вот так взять и превратиться в угрозу за пару часов.

Но ничего из этого я следователю не говорю. Всё это лирика, не имеющая под собой фактов.

— Потому что она не смогла бы сыграть такую роль до конца. Сорвалась бы раньше. Оставила бы след. Написала бы мне. Обвинила бы в чём-нибудь прямо. А тут... — медленно качаю головой. — Она будто действует по чужой подсказке.

Следователь прищуривается.

— Вы полагаете, кто-то повлиял на её решение?

— Я полагаю, что Вере что-то сказали. Или показали. Или заставили поверить во что-то, что сдвинуло её с места. И началось это здесь. В этом доме.

— Вы подозреваете Эллу Борисовну?

— Я подозреваю, что сейчас вы прислушиваетесь не к той женщине.

Из гостиной доносится новый всхлип Эллы.

— ...я давно говорила Андрею, что у Веры проблемы с психикой! Она нестабильна! Ей нужна помощь! Но он не верил... Как вообще можно было доверить этой женщине заботу о ребёнке? Конечно, если только у них не было романа… Впрочем, это легко проверить.

С такой силой сжимаю край стола, что дерево болезненно впивается в ладонь.

— Вашу мать, — выдыхаю сквозь сжатые челюсти.

Следователь поднимает бровь.

— Простите?

— Хватит. Вы маетесь дурью, когда могли бы заняться делом.

Иду к двери, но он подрывается следом.

— Андрей Юрьевич, сядьте, сейчас не время для скандала. Это не поможет найти вашу дочь.

Растираю ладонями лицо. Медленно выдыхаю, подавляя первое, самое естественное желание — выйти в гостиную и заткнуть Эллу.

— Тогда делайте то, что поможет. Ищите.

Выхожу из кухни, достаю телефон. Набираю своим безопасникам.

Даже поднявшись наверх, слышу всхлипы Эллы, которая аккуратно, почти профессионально вбивает в головы полицейских свою версию событий. И я уверен, она не придумывает на ходу. Она разыгрывает заранее подготовленную партию.

Что же ты наделала, Вера?