Глава 51

Третий день мы с Анютой здесь, в этой квартире, насквозь пропахшей страхом.

Я уже ненавижу этот запах. Он въелся в шторы, в диван, в подушки, и даже в мою кожу. Здесь даже тишина какая-то неправильная. Не домашняя и уютная, а мёртвая. Она не обволакивает, а придавливает крышкой гроба.

Квартира Эллы небольшая, но обставленная дорого и со вкусом. Белые стены, белая мебель, светлое дерево. Всё аккуратное, красивое, вылизанное, и оттого ещё более чужое. Здесь нет ни одной вещи, к которой хотелось бы прикоснуться. Ни одной детали, за которую цеплялся бы с теплотой взгляд.

Чувствую себя в психушке.

Я как муха, запаянная в янтарь.

Анюта, устроившись на полу у журнального столика, рисует. От сосредоточенности кончик её язычка то и дело выглядывает из уголка рта, на носу жёлтое пятнышко от фломастера.

Нежная, сотканная из солнечных лучей. Моя. По крайней мере, я больше не могу думать о ней иначе. Потому что люблю до умопомрачения.

Именно поэтому меня наизнанку выворачивает, ведь я вытащила её из дома, где она жила, где у неё был отец — или человек, которого она считала отцом, — где был её привычный мир. Пусть ложный. Пусть построенный на чужой боли. Но для неё настоящий.

— Вера, а когда мы уже можем вернуться домой? — Спрашивает Анюта, не поднимая головы от рисунка.

Простым вопросом бьёт точно под дых.

— Скоро, — вру.

— Почему папа не приезжает к нам?

— Он занят на работе.

— Когда он поработает, он вернётся за нами? — Фломастер замирает в её пальцах.

Смотрю на светлую макушку, тонкую шею, маленькие плечи и поблёскивающие в мочках серёжки-звёздочки. Во мне снова поднимается эта мутная, липкая волна вины.

Аня любит его. Скучает. Ждёт. Без конца смотрит на входную дверь, словно он вот-вот должен явиться. Или замолкает вдруг среди игры и просто сидит, нахохлившись, как маленькая птичка, будто прислушивается к чему-то очень далёкому.

— Обязательно вернётся, — выдавливаю из себя, переступая через стыд.

Она поднимает на меня свои огромные зелёные глаза. Точно такие же, как у меня. Как проклятая, неоспоримая подпись на всём этом безумии.

— Почему он даже не звонит нам?

Сглатываю.

Если Элла сказала правду, Андрей сейчас ищет нас. Не для того, чтобы обнять и успокоить, а чтобы забрать Анюту обратно, но уже навсегда.

Если Элла солгала, то чудовищем в этой сказке являюсь именно я.

— У папы дела, Анют. Не переживай, скоро всё образуется.

Анюта морщит нос и снова склоняется над рисунком. Слишком легко принимает ответ, по-детски доверчиво.

Мне хочется отвернуться, потому что я не заслуживаю этого доверия.

Хочется позвонить маме и признаться во всём, услышать её голос. Услышать от неё привычное «Всё будет хорошо, Верусь», но я знаю, что хорошо уже не будет. Я сама себя загнала в эту ловушку, и что бы я не предприняла сейчас, я уже не исправлю сделанного.

Мамочка, как же мне не хватает сейчас тебя…

Кошусь на телефон, который передала мне Элла. Никто не знает номер, кроме неё. Свой же телефон я выбросила ещё в городе, вместе с сим-картой. Машину тоже оставила не пойми где, на грязной стоянке у супермаркета, и мы с Аней добирались сюда перекладными, так, как велела Элла. Метро, автобус, попутка, пешком через дворы, через арку, снова попутка.

Элла всё продумала, вплоть до того, какие маршруты выбирать, чтобы не светиться на городских камерах.

Стараюсь не думать о том, почему в этой части её предусмотрительность меня не пугает, а успокаивает. Наверное, потому что когда человек уже летит вниз, он хватается не за мораль, а за то, что кажется верёвкой. Сгодится что угодно. Я просто не хочу упасть. Не могу себе позволить, потому что теперь падаю не одна. Со мной дочь.

Моя дочь.

Больше не получается винить маму в том, что она сделала. Теперь я понимаю, какую цену готова заплатить женщина, чтобы защитить собственного ребёнка. Она, как и я, стала заложницей ситуации. Знала, что система пойдёт против, не позволит сделать всё по закону, потому что на другой чаше весов кто-то слишком большой и влиятельный.

Мамочка…

Что она сейчас делает? Как себя чувствует? Наверняка звонила мне и не понимает теперь, куда я пропала. Наверняка накрутила себя до истерики. А я просто исчезла, растворилась.

Но позвонить ей и рассказать хоть что-то — значит подставить и её, и себя. Я твержу это себе уже третий день. Твержу так настойчиво, что эта мысль почти истёрлась, потеряла и цвет, и вкус. Но всё же не отпускает.

Снова смотрю на телефон, он смотрит на меня в ответ чёрным, мёртвым экраном.

Не могу больше.

Поднимаюсь, подхожу к окну, отхожу. Мечусь по комнате как зверь, запертый в тесной клетке. Анюта пару раз поднимает голову, но, к счастью, ничего не спрашивает. Рисует дальше. Башню. Конечно башню. И маленькую фигурку на вершине. Девочку, которая кого-то ждёт.

Хочется взвыть от бессилия и съедающей меня изнутри вины.

Не выдерживаю, хватаю телефон и набираю номер по памяти. Пальцы дрожат так сильно, будто это не телефон, а детонатор.

Длинные гудки лупят градом боевых снарядов по натянутым нервам.

Я уже почти готова сбросить, когда в трубке раздаётся голос:

— Да?

— Алло?

— Я слушаю, — голос кажется мне чужим, не маминым.

— Мам? Алло? Ты слышишь?

— Вера? Верочка, это вы?

Тамара.

У меня резко темнеет в глазах. Сердце, предчувствуя нечто дурное, делает кульбит в грудной клетке.

— Тамара? Где мама?

— Господи, Вера, где же вы были? Я со вчерашнего дня пытаюсь вам дозвониться! Почему ваш номер отключен?

— Тамара, где мама?

На том конце слышно, как она судорожно втягивает воздух.

— Верочка... вы только не переживайте, вашей маме стало плохо.

Ноги подкашиваются. Без сил оседаю на подлокотник дивана.

— Ка... как плохо? Что случилось?

— Давление подскочило, потом обморок. Я тут же вызывала скорую, и её увезли в больницу.

Звуки тонут, расплываются. Кровь толчками долбит в виски, оглушая. К горлу подкатывает тошнота, а всё тело пробивает дрожью.

— Почему? Что случилось? Ведь всё было… Всё было нормально…

— К ней приходила какая-то женщина. Красивая такая, ухоженная. Я не знаю, кто это. Они поговорили на кухне, недолго. Дверь была закрыта. А потом эта женщина ушла, а вашей маме почти сразу сплохело. Села, побледнела, говорить стала неразборчиво... Господи, я так испугалась, Верочка!

Перед глазами мгновенно вспыхивает лицо Эллы.

— В какой она больнице?

— В пятой городской, но Вера…

Дальше уже не слушаю. Сбрасываю звонок.

Несколько секунд просто сижу, не чувствуя ни рук, ни ног. Только бешеное, больное сердцебиение и одну предельно ясную мысль: если я сейчас не поеду к ней, я себе этого никогда не прощу.

Это ловушка?

Скорее всего.

Меня уже там ждут?

Конечно, ждут.

Но не поехать я не могу. Просто не могу.

— Вера? — Тихо зовёт Анюта.

Поднимаю голову.

Она уже стоит рядом. Маленькая, настороженная, с куклой Дорой подмышкой. Напряжённо вглядывается в моё лицо, больше обычного напоминая мне сейчас Андрея.

— Да, солнышко?

— Что-то случилось?

— Мы должны ехать, — не успеваю придумать ничего внятного. — Сейчас. Одевайся.

— Куда?

— К бабушке. Нет, то есть, к маме… К моей маме.

Анюта хмурится.

— Что-то плохое?

Смотрю на неё и понимаю, что врать бессмысленно. Дети всё чувствуют.

— Может быть, — шепчу. — Но ты только не бойся, ладно? Мы просто съездим и вернёмся.

Она молча кивает.

Через двадцать минут мы уже в машине. Я не помню, как вызвала такси, как застёгивала на Анюте куртку, как совала в сумку документы, воду, салфетки, куклу, какую-то ерунду. Всё происходит как в бреду. Только дорога до больницы почему-то тянется бесконечно долго. Город за окном грязный, серый, скомканный. Машины ползут в пробках.

Таксист что-то говорит. Кажется, мы приехали... Киваю, расплачиваюсь, выхожу, машинально вынимаю Аню из детского кресла. Она цепляется за мою шею руками и обвивает ногами, как маленькая обезьянка.

На ближайшем посту узнаю номер палаты. Поднимаемся с Анютой на лифте вверх, но когда мы оказываемся у отделения я просто застываю у входа и не могу заставить себя сделать шаг вперёд.

Нельзя. Это западня. Нужно уйти, забрать Аню и немедленно уехать. Нужно...

Додумать мысль не успеваю — двери отделения распахиваются, санитары выталкивают каталку. И время тут же замедляется до вязкой, почти физически осязаемой густоты.

Белая простыня. Серые колёсики. Капельница. И лицо.

Мамино лицо. Бледное, осунувшееся, с яркими тёмными кругами под глазами и впалыми щеками. Она медленно поворачивает голову, ищет кого-то взглядом. Замечает меня.

Улыбается.

И всё рациональное во мне отступает. Я не хочу ни прятаться, ни скрываться. Хочу лишь броситься к ней, уткнуться лицом в плечо, как в детстве, и исчезнуть в этом бесконечно важном объятии. Хочу, чтобы она обняла меня своими сухими тёплыми руками, погладила по волосам и тихо сказала, что ничего страшного не случилось, что я просто очень испугалась, а теперь всё позади.

Меня отбрасывает назад, туда, где я маленькая. Где у меня разбита коленка, температура под сорок или очередной ночной кошмар, после которого я босиком прибегаю к ней в комнату. И мама всегда просыпается. Всегда сдвигается к стене, приподнимает край одеяла и пускает к себе, как в единственное безопасное место на земле. От неё пахнет кремом для рук, свежим бельём и чем-то неуловимо родным.

Я всегда бежала к ней, когда что-то случалось, будь мне пять лет, или тридцать. Именно она лечила мои раны, и не важно, упала ли я с велосипеда, или потеряла мужа и дочь. Силы маминой любви всегда хватало для того, чтобы починить меня.

Всякий раз, когда мир меня ломал, мама собирала меня по кусочкам.

И я уже не помню ни про ловушку, ни про полицию, ни про то, что должна спасаться. Есть только мама. Моя мама. И страшная, невыносимая мысль, что я могу не успеть ещё раз сказать ей, как сильно люблю её, толкает меня вперёд.

— Мама!

Анюта вздрагивает у меня на руках.

Мама пытается приподнять голову, губы её дрожат. Она, кажется, хочет что-то сказать, но я уже ничего не слышу, потому что справа и слева одновременно возникают люди в форме. Они словно вырастают из пола, выходят прямиком из серых больничных стен.

— Вера Сергеевна? Полиция. Отпустите ребёнка и не сопротивляйтесь.

— Куда вы её везёте?!

— Успокойтесь! Отпустите ребёнка!

— Куда?!

— Ваша мама отправляется на операцию. Прекратите сопротивление!

И я не сопротивляюсь. Только смотрю на маму, которую увозят дальше по коридору, и всё ещё не верю, что так и не успела сказать ей, как сильно люблю.

Анюта плачет, и её громкий визг возвращает мою душу в тело.

Резко дёргаюсь, прижимаю её крепче.

— Не трогайте ребёнка!

— Успокойтесь, Вера Сергеевна!

— Не смейте! Не смейте отнимать её у меня!

Меня хватают за локоть крепко, больно. Анюту, брыкающуюся и извивающуюся, отнимают, почти отрывая от меня.

Я приехала сама. Сама привезла Анюту туда, где нас ждали. Сама влетела в ловушку, потому что не смогла бросить маму.

И если до этой секунды мне казалось, что хуже уже не будет, то я ошибалась.

Потому что мою дочь снова забирают.

И я снова не смогу это остановить.