Глава 52

Сквозь затемнённое стекло допросной Вера кажется мне чужой.

Сидит, сжавшись в жёстком пластиковом стуле, будто пытается занять как можно меньше места. Испуганная, с красными глазами, так ярко выделяющимися на бледном как полотно лице. Перед ней стакан воды, к которому она так и не прикоснулась. Справа адвокат, которого я сам же и притащил сюда, чтобы она не наговорила лишнего в панике. Чтобы это всё выглядело не как похищение, а как то, чем, я всё ещё надеюсь, оно и является на самом деле, — чудовищным, идиотским, страшным недоразумением.

Следователь что-то записывает. Вера отвечает тихо, не поднимая головы. Иногда кивает, иногда мотает ею отрицательно, но за весь допрос так и не поднимает взгляда к стеклу.

Будто знает, что я здесь. Будто чувствует это, и не хочет встречаться со мной глазами.

Отталкиваюсь плечом от стены, делаю несколько шагов по комнате и тут же возвращаюсь обратно. Внутри всё давно уже натянуто до предела. Нервы звенят. Я не привык ждать, особенно когда речь идёт о чём-то действительно важном. Не привык стоять за дверью и позволять чужим людям копаться в ситуации, в которой должен разбираться сам. Но сейчас мне только это и остаётся.

Ждать. И смотреть, как Вера медленно ломается на моих глазах.

Челюсть сводит от напряжения. Сую руки в карманы брюк. Минуты растягивается до невозможности. Кажется, прошла уже вечность, хотя на деле, если верить часам над головами дежурных, не миновало и часа.

Снова смотрю в стекло.

Вера всё так же сидит, виновато опустив плечи.

И это бесит меня даже сильнее, чем её побег. Бесит, что она заперлась в этой своей боли и в страхе, не оставив мне ни единого шанса добраться до неё раньше, чем всё полетело к чёрту. Бесит, что она предпочла поверить Элле.

Элле, мать её.

И всё же сквозь раздражение, злость и усталость упрямо пробивается другое чувство, ещё более неуместное сейчас: жалость. Не унизительная и снисходительная, а та, что сдавливает рёбра, когда смотришь на человека и понимаешь, что ему действительно плохо.

Следователь задаёт вопросы. Вера отвечает односложно, потом замирает, проводит языком по сухим губам и всё-таки тянется к воде, но в последний момент отдёргивает руку, будто даже на это у неё нет сил.

Чёрт.

Почему ты не рассказала всё мне? Почему не поговорила со мной, прежде чем делать что-то совершенно идиотское и необдуманное? Разве я не заслужил твоего доверия, Вера?

Дверь допросной наконец открывается. Следователь выходит, устало растирает шею ладонью.

— Андрей Юрьевич, мы закончили.

— Я могу с ней поговорить?

Он смотрит на меня внимательно, без прежней формальной вежливости во взгляде.

— Если у вас нет претензий к вашей няне, — отчеканивает медленно, — вы можете её хоть сейчас забрать. Ребёнок найден, объяснения получены. Интересные у вас недопонимания, конечно.

— О чём вы? — Включаю дурака.

— Андрей Юрьевич… Признаюсь честно, мне вся эта история не нравится.

— Мне тоже.

По его лицу видно: он не верит, что всё так просто. Не верит, что Вера не похищала Аню осознанно. Не верит, что тут нет второго дна. Но пока у него нет ничего, кроме сомнений, а на одних сомнениях дело не построишь.

— Так я могу к ней зайти?

— Валяйте, — кивает в сторону допросной.

Вхожу. Вера не поднимает головы от столешницы и собственных крепко сцепленных на ней пальцев.

— Вы свободны, — взглядом указываю адвокату на дверь.

Веру словно разрядом тока пробивает от моего голоса. Она вздрагивает, медленно поднимает глаза на меня. Ведёт взглядом по рубашке, застревает где-то между узлом галстука и подбородком. Буксует. Опасается смотреть мне в глаза.

Мы молчим.

Смотрю на неё и не узнаю ту женщину, которую оставил несколько дней назад в доме. Где-то между мои «береги себя» и этой убогой комнаткой допросов успела пролечь целая пропасть.

— Посмотри на меня, Вера.

— Не хочу. — Голос хриплы и севший.

— Вера...

— Не надо, — резко обрывает. — Не делай вид, что ты не понимаешь, что происходит.

Во мне поднимается усталое, тяжёлое раздражение.

— Я, как ни странно, действительно не понимаю, что происходит. Поэтому, будь добра, объясни.

Она всё-таки поднимает на меня глаза. И в них столько боли, страха и какой-то необузданной ненависти, что я на секунду даже теряюсь.

Это всё мне, да? За какие заслуги?

— Элла мне всё рассказала. Всё. Я знаю.

— Что именно ты знаешь?

— Что ты убил моего мужа, — шепчет. — Это всё сделал ты.

— Что ты несёшь? Не думал, что безумие заразно.

— Не надо! — Вера дёргается вперёд. — Не смей сейчас делать из меня сумасшедшую! Я знаю, что Элла моя сестра. Знаю, что ты всё это время...

— Господи, — провожу ладонью по лицу. — Вера, кто вдолбил в твою голову всю эту чушь? Я знать не знал твоего мужа. А ваша с Эллой кровная связь, уж прости, выглядит и вовсе бредом.

Она вскакивает резко, стул жалобно скрипит ножками по полу.

— Тогда назови мне хоть одну причину, по которой ты терпел Эллу рядом! Хоть одну! Почему она до сих пор живёт в твоём доме? Почему ты позволял ей всё это? Почему?!

Тоже поднимаюсь.

— Ладно. Хорошо. Я скажу, — набираю в грудь побольше воздуха. Такие признания даются мне нелегко. Кажется, я ещё ни разу не произносил этого вслух. — Всё дело в том, что Анюта не моя родная дочь. Ясно? Не моя. И пока я не добился полного лишения Эллы родительских прав, я был вынужден с ней считаться. Элла держала меня на коротком поводке. Стоило мне сделать неверный шаг, и она начала бы войну за ребёнка. А я не мог рисковать Аней.

Ожидаю увидеть на лице Веры шок, но… Нет, там нет ничего. Ни шока, ни удивления.

— Ты, кажется, не слишком поражена моими откровениями?

— Не поражена, — шепчет и обнимает себя обеими руками за плечи, будто мёрзнет.

Снимаю пиджак, накидываю на её плечи. Вера поджимает губы. Медленно опускается на свой стул.

— И откуда же тебе известен этот факт нашей семейной биографии? Тоже Элла растрепала?

— Всё дело в том, что Анюта… Анюта моя родная дочь.

Окончательно перестаю понимать, где заканчивается кошмар и начинается абсурд.

Сажусь напротив неё, чуть подаюсь вперёд. Сцепляю пальцы в замок.

— Вера, я сейчас буду с тобой предельно честен. Я совершенно ничего не понимаю. Ни-че-го. Абсолютно. И буду крайне признателен, если ты перестанешь смотреть на меня как на маньяка и расскажешь всё подробно. От начала. И до самого конца.

Она долго молчит.

Дышит сбивчиво, губы дрожат. Но потом всё-таки начинает говорить.

Сначала ей даётся это тяжело. Она сбивается, выталкивает слова словно через силу. Рассказывает про мать, про генетический тест и однояйцевую близняшку. Про Бориса Кофмана, что является и её отцом тоже. Про роддом. Про то, как Элла пришла к ней и рассказала, будто я причастен и к смерти Макара, и к исчезновению её ребёнка. Про то, как она увидела в Ане свою дочь.

Я слушаю молча, боюсь перебить. Лихорадочно раскладываю в голове каждый кирпичик этой истории, стараясь выстроить дом. Дом получается уродливым, кривым.

Сначала кажется, будто всё наконец встаёт на свои места. Вот фундамент, вот стены, вот несущие балки. Вот причина, по которой Элла так вцепилась в Аню. Вот объяснение тому, почему Вера сорвалась и решилась на побег.

Но чем выше я поднимаюсь по этажам этих мыслей, тем явственнее вижу: дом этот собран не из правды, а из подмен. Из чужих страхов и недосказанностей, из очень умело подсунутых лживых деталей, каждая из которых по отдельности почти не вызывает сомнений, но вместе они складываются в нечто чудовищное.

И в центре этого дома — Элла.

Она как паук в сердцевине паутины.

Это она годами натягивала нити. Это она знала, где и как нужно дёрнуть, где подсыпать яд, где шепнуть нужные слова, где притвориться жертвой, а где безумной.

Меня пробирает холодом.

С каким наслаждением Элла, должно быть, смотрела, как этот дом из лжи и боли растёт этаж за этажом, пока мы все внутри него продолжаем делать вид, что живём в реальности.

Элла выстроила для Веры такую версию мира, в которой не поверить было почти невозможно. И я, как бы не пытался, не могу злиться на эту женщину. Потому что она боролась за то, что однажды уже отняли у неё.

Вера поднимает на меня усталый, выжженый взгляд и замолкает, а в комнате повисает плотная и гудящая тишина.

— Прости меня, Андрей. Я не знала, во что верить. Я и не думала в тот момент почти. — Она судорожно втягивает воздух. — Как только выяснила, что Аня моя дочь...

— Тебе нужно было просто поговорить со мной.

— Тебе никогда не понять, что чувствует женщина, рыдая над малюсенькой могилкой собственного ребёнка. Я умерла тогда. Понимаешь? Умерла. А воскресла в тот момент, когда увидела Аню. Не знаю как, но я почувствовала её. Связь. Всем сердцем почувствовала. И я не могла снова потерять её. Поэтому я не пошла к тебе. Боялась, что Элла всё же не солгала.

Её голос срывается.

Она зажимает рот ладонью, но уже поздно — крупные слёзы катятся по щекам.

И злость во мне окончательно меняет направление.

— Это какое-то безумие. Это чёртово безумие.

Вера только кивает.

Подхожу к ней, присаживаюсь к её коленям. Сгребаю ледяные ладони в свои тёплые. Согреваю пальцы своим дыханием.

— Слушай меня внимательно, Вера. Я подключу своих людей. Всех, кого нужно. И будь уверена: все, кто к этому причастен, понесут наказание. Все до одного.

— Но… Как же тюрьма? Заявление? Я похитила Аню и…

— Нет никакого заявления больше. Произошло недопонимание.

— Недопонимание?

— Не придирайся к формулировке. Главное сейчас не это. Вернёмся домой, ещё раз без спешки всё обсудим, восстановим хронологию. Я найму лучших адвокатов. Элле теперь точно не отвертеться.

Вера опускает взгляд на наши сцепленные пальцы. Шмыгает носом.

— Я не понимаю, если Элла на самом деле и есть то самое зло, то почему она оплатила операцию для мамы?

Подношу её ладонь к губам. Коротко целую костяшки пальцев.

— Это я оплатил.

— Что?..

— Операцию твоей мамы оплатил я. Поверь мне, Элле совершенно нет дела до других людей. И да, почему не рассказала, что с мамой всё так серьёзно? Почему не попросила помощи? Хотя должна была.

— Я не хотела обременять тебя своими проблемами.

— Поздно, — констатирую сухо, но голос всё равно предательски смягчается. — Уже обременила. И должна мне по гроб жизни хотя бы за то, что едва не свела меня с ума. Вера, ты бы знала, как я переживал. И за тебя, и за Анюту. Уверен, на моих висках прибавилось седины. Я не хочу тебя потерять. Тем более из-за Эллы.

На её губах впервые за всё это время появляется что-то похожее на слабую улыбку.

— Прости.

— Брось. Ты не виновата. Ты просто напуганная женщина, которая отчаянно сражалась за своё. Не хочется это признавать, но я поступил бы так же.

Вера склоняется. Утыкается своим лбом в мой. Закрывает глаза.

— Как мы объясним теперь всё это Ане?

— А вот сейчас и узнаем. Идём, — поднимаюсь, протягиваю руку.

Выходим из допросной, минуем окно дежурного. Останавливаюсь у двери, за которой оставил Анюту на попечении полицейских.

— Ну, готова встретить дочь и отправиться вместе домой?

— Готова, — выдыхает Вера судорожно.

Толкаю дверь.

— Эм… А где Аня? Где моя дочь? — Растерянно оглядываю комнату.

— Так её мать забрала, — пожимает плечами один из увальней в форме.

— Что?

— Мать, — повторяет уже не так уверенно. — А что, нельзя было отдавать? Мы документы проверили, всё было в порядке…

Внутри всё медленно, очень тихо проваливается в ледяную пустоту.

Элла…