Глава 13

Вероника

А это…

— Это Яровой Захар Пантелеймонович, мой работодатель, а теперь ещё и спаситель от охреневших лап Райданова.

По дерзкому блеску мужских глаз понимаю, что мой ответ не тот, который, кажется, хотел услышать Яровой. И это немного странно. Странно, если этот любитель секретности вдруг воспылал жаждой сообщать о наших сексуальных отношениях первому встречному, кем, по сути говоря, и была для него Сорокина.

А может, я просто чего-то не понимаю, но сейчас проблема в том, что этим двоим известна разная информация. И заикнись я о Торе — незнакомце из клуба, как Машка откроет охоту на несчастного Панталоновича.

— Очень приятно. Мария, — смущаясь, подруга протягивает левую ладошку для рукопожатия, а в правой всё ещё судорожно сжимает скалку. — И извините за недоразумение. Вам, наверное, больно? Давайте поднимемся к нам. Вам надо приложить лёд и, возможно, нанести мазь.

Стою и офигеваю! Чувствую, как головная боль возвращается в трёхкратном размере, пытаясь свалить меня с ног.

Машка моя залипла на Яровом. Вместо бодливой козы вижу розовощекую ромашку, что с трепетом ресниц и придыханием готова на своих руках нести принца в свою опочивальню.

Перевожу взгляд на Захара, тот тоже с интересом смотрит на Сорокину и пожимает её пальчики дольше необходимого. Так!

Ау! А ничего, что я как бы тоже тут!

Но это только мой внутренний голос сходит с ума от … ревности!

Всё, ну это точно не лечится!

Подругу я люблю больше жизни и в принципе готова отдать ей всё, но … такого турецкого сериала точно не ожидала.

Долгожданный вдох отдаёт болью под рёбрами и прошивает сердце иглой, но я сильная, а потому … просто быстро ныряю в промежуток между Машкой и стеной в сторону лифта.

Ноги дрожат от всего пережитого, поэтому, не оглядываясь на влюбленную парочку, как можно ровнее шагаю в старую ободранную кабинку. Хлопаю ладошкой по кнопке моего этажа и, как только створки громко закрываются за моей спиной, упираюсь горячим лбом в прохладную панель.

Голова теперь болит просто адски, лицо пылает, безумно хочется усесться прямо на грязный пол, игнорируя малоприятные запахи, идущие от него. От этих зловоний и дергания старого механизма меня начинает тошнить, что приходится медленнее дышать, не давая возможности позднему завтраку показаться нашему миру.

Трижды пожалела, что не пошла пешком, пока лифт мучительно медленно тащился наверх. Так что, когда створки отворились, я буквально выпала на площадку, желая поскорее избавиться от тошнотворного аттракциона.

— Ванилька, ну что за грёбанная привычка всё время куда-то бежать? — негодующе рокочет голос Ярового надо мной, а в следующее мгновение сильные руки обхватывают мою талию.

Мой нос упирается в его грудь, и я непроизвольно втягиваю аромат, идущий от футболки — смесь кондиционера для белья с запахом морского бриза, его древесного парфюма и персонального запаха тела.

Последнее я точно ни с чем не спутаю. Ещё с той ночи в клубе он буквально отложился у меня в памяти без разложения на составляющие. Это просто ОН.

Вспоминаю, что, вроде бы, Яровой у меня что-то спросил, но суть вопроса уже померкла в моём угасающем сознании. Мне так плохо, что хочется только лечь.

Кажется, именно это я в итоге выдыхаю вместо ответа.

И меня подхватывают на руки и несут, пока я пытаюсь сообразить, как агрессор оказался на моём этаже, да ещё и раньше меня, если должен страстно целовать Машку. И где подруга?

— Земляничка, у тебя температура. Ты почему ничего мне не сказала? — звучит как-то тревожно голос Сорокиной, а её прохладные пальцы скользят по моему лицу. — Я сейчас вызову врача.

— Только посмей, — стараюсь угрожать как можно убедительнее, несмотря на отсутствие сил даже просто открыть глаза.

И снова меня тянет в пучину пожара собственного тела. Самовозгорание оказывается вполне себе реальный факт, а не сказочный миф религии.

Уже другие руки скользят по моему лицу и плечам, кажется, раздевая меня. И я не против, так как точно знаю, кому они принадлежат. Яровой просто отлично подходит на роль самого сексуального пожарника для моего изнывающего тела. Хочу чувствовать в себе его большой ананас, вес тела поверх моего и жар мужского дыхания на моём голом теле, а ещё тот полустон-полухрип в шею прямо под моим ухом, когда он кончает. Я от него снова завожусь как ненормальная.

Между ног сводит судорогой от желания, я вся мокрая, потная, из последних сил тяну почему-то упирающееся тело Панталоновича к себе.

А потом вспоминаю. Машка. Ему теперь нравится Машка.

Опускаю руки, что тут же безвольно падают вдоль моего тела. Сознание снова меркнет, чему я в принципе рада. Подтягиваю одну руку на живот и, повернувшись на правый бок, сжимаюсь в комочек.

Больше никаких Ванилек и крышесносных оргазмов в моей жизни не будет. Только я и мой малыш.

***

Я умерла и теперь в аду?

Тело ноет, как после пробежки на пару километров, во рту сухо, голова тяжёлая и никак не желает отрываться от подушки, в принципе, как и веки, прилипшие намертво ресницами к щекам.

Моя дезориентация, к огромной радости, мозга проходит достаточно быстро, что позволяет вспомнить, что я дома в своей постели. Остаётся понять, сколько времени я тут валяюсь и как я, с детства редко болеющая, оказалась в роле кисейной барышни.

Кое-как присела в кровати, понимая, что на мне другая одежда-домашние штаны и старая, с дырочками по швам, но сильно любимая футболка с «Чип и Дейл». А ещё болит ягодица, как после укола.

Помню гематолога и Ярового у клиники, потом бывший нарисовался с претензиями, за что получил по морде от Захара. Машку помню, летящую с моей скалкой против Райданова, но прилетело всё тому же Яровому, а потом их обмен вербальными знаками, и мне совсем поплохело в лифте, откуда я вывалилась в объятия моего работодателя. Что-то его стало очень много в моей жизни!

А вот дальше сплошной белесый туман с обрывками непонятных образов. Придётся всё-таки совершить разведку для разбора происходящего.

Голова уже так сильно не болела, да и тошнить перестало, так что, придерживаясь за мебель и стены, поползла на выход из нашей с Машкой спальни.

Как сапёр на задании, приоткрыла дверь и, заинтригованная тишиной, вышла из-за угла гостиной.

— Вот и принцесса наша очнулась! — звонко, пугая мои и так пуганые нервы, огласила моё прибытие Соня.

Подруги сидели на диване с видом палачей, а напротив, едва помещаясь в кресле, был Яровой. Напряжённый и как будто смущённый, но второе, скорее, кажется, так как где Панталонович и где смущение, явно на разных планетах параллельных вселенных.

— Ой, Мармеладик, и ты здесь? — непроизвольно удивляюсь, но в ответ привычное подёргивание брови на милое прозвище.

Сладкой и вкусной Соня, наверное, была только в пору младенчества, и то мы с Машей сомневаемся в этом факте.

— Здесь. Вот пытаюсь узнать у твоего непосредственного работодателя, как ты у него до такой жизни докатилась.

— И как? Узнала? — интересуюсь, а сама бочком подбираюсь поближе к столику с графином воды.

— Нет. Молчит.

Просто хмыкаю, не удивляясь этому факту.

— Это твоё фырчанье полудохлика что именно означает? — серчает Соня, сверкая своими серыми глазами.

— Так, Мармеладова, выключи, пожалуйста, режим внучки главного прокурора нашего города, — торможу на подходе буйство подруги, а то потом мы её всем скопом не заткнём. — Здесь все невиновные, амнистии не требуется.

Наливаю дрожащей, как у алкоголика, рукой воды из графина и жадно припадаю губами к стакану. Пью и чувствую жалящий щеку взгляд. Яровой.

Скашиваю глаза в его сторону, чтобы только лишний раз убедиться в своей правоте. Смотрит и ещё как смотрит- то ли убивать собирается, то ли в свою спальню на «пожизненное» спрятать. Сразу не разберёшься.

— Кто такой смелый вызвал врача и продырявил мою задницу? — утолив жажду, перешла к главному — восстановлению потерянных событий и раздаче пенделей подругам.

Обе синхронно ткнули указательными пальцами в Ярового. Опаньки!

— Захар Пантелеймонович, объяснения, пожалуйста.

И это я, кажется, зря. Ибо только плеснула масло в уже тлеющие угли будущего пожара.

— Вероника, ты лучше не начинай.

— О! Снова угрозы!

— Да, а если и дальше в таком тоне разговор продолжишь, то домой поедешь связанная и на заднем сиденье моей тачки. Доходчиво поясняю?

А теперь и я злая, так как нехрен орать на меня больную и несчастную.

— Панталонович, я не поняла, тебе девочки тут на яйца наступили и их же в задницу засунули, что ты орёшь как раненый носорог и бивнями трясешь?!

Краем сознания слышу пугливое Машкино «ой», но я сейчас нахожусь в той стадии агрессии, что хочется только бить и убивать.

— Ну, всё, Земляникина, выпросила, — подрывается с кресла Яровой, что-то по старинке хоть и тяжёлое, но отлетает к окну как нечто невесомое.

Не успеваю сообразить, что к чему, как меня уже самым варварским способом водрузили на плечо и сразу потащили в спальню. Подруги тоже вскочили с дивана, и теперь хвостиком шагают за нами.

— Захар, совсем рехнулся? Девочки, — верещу я, брыкаясь как бешеная лошадь.

— Молодой человек, вы полегче, — уверенно начинает диалог Соня.

А Сорокина подозрительно молчит. Предательница. Втюрилась в этого …

Додумать не успеваю, меня скинули с плеча на кровать.

— Ники, тебе ровно пять минут, чтобы собрать все свои вещи. Ты переезжаешь.

— Куда это? — блею я, теряя весь запал от железобетонной уверенности в мужском голосе.

— Ко мне.

Распахиваю глаза и рот тоже, но звука нет. Онемение последней стадии.

— Время пошло, — убийственно добавляет Яровой и выходит из спальни, выталкивая перед собой моих подруг. — На выход, барышни. Кто-то так желал меня услышать.

Дверь за ними закрывается, что мне слышно только мужское бормотание и короткие возгласы девчонок. Это беспредел! Я никуда не поеду! Сейчас Мармеладик всё популярно и на пальцах растолкует этому лесному чудищу.

Вольготно расположилась на кровати, упираясь в её мягкую спинку, и принялась ждать. Недолго, кстати, действительно не больше пяти минут.

Дверь резко открывается, являя мне спокойного Захара, но это только игра. В реале мужик в бешенстве, а самое грустное — я пока не поняла причину этого помешательства.

— Значит так? — намекая на моё бездействие, тихо цедит Захар.

— Ага. Я никуда не поеду. Тебе по слогам сказать, а то с французским у меня беда.

— Перетопчусь.

— Отлично! Тогда куда ты дел моих девчонок?

— Мы в гостиной, — доносится спокойный голос Сони.

— О, всё, Захарка, досвидос! Провожать не буду, дорогу сам найдёшь, — злюсь и ненавижу себя одновременно.

Ненавижу за слабость перед этим человеком. Ведь только представляю, как он уходит, и уже в сердце что-то громко лопается. Жесть!

— Ну, Ванилька, сама приняла решение. Хотя я поддерживаю. Зачем тебе лишнее, а всё необходимое ты у меня и так получишь, — подходя ко мне, уверенно провозглашает Яровой.

— Захар, ты, кажется, направление попутал.

— Нет, это ты, стервочка, мне все мозги запутала. Надоело. Всё, — и решительно протягивает ко мне загребущие конечности.

Дёргаюсь в сторону, избегая его рук, но не успеваю, и мужские пальцы смыкаются на моей щиколотке. Прямой контакт голой кожи коротит нервную систему, лишая возможности к сопротивлению на несколько секунд.

Панталонович зато не теряется и тут же подтаскивает за ногу к себе, чтобы снова закинуть на плечо.

Громко и тяжело дышит от плохо контролируемого бешенства и явного возбуждения, об которое я ненароком ударяюсь бедром, когда меня вешают на своё тело.

— Захар, что случилось? — пытаюсь наладить контакт, так как меня несут в домашней одежде и с босыми ногами в коридор.

— Поговорим дома.

— Я уже дома.

— Уже нет.

Скриплю зубами от бесполезной ярости.

— А сейчас мы не можем поговорить?

— Нет. Сейчас тут слишком много свидетелей, если я начну задавать вопросы, а ты мне снова начнёшь нагло в глаза врать, то будет много лишних трупов.

Он же шутит? Да?! Так как по его злому лицу с каменными желваками на щеках сразу и не поймёшь.

— Маш, Сонь, ну вы чего просто молча стоите и ничего не делаете? — вспоминаю о подругах и жалобно тяну к ним ручки.

За это тут же получаю так весомо по заднице. Эй!

— Не трогай их. Они тебе не станут помогать в побеге от меня.

— Машуля, птичка моя, — нервно дёргаюсь в сторону следующих за нами девчонок.

Мы уже в коридоре, и до решающего выхода остаётся всего несколько секунд.

— Земляничка, вам и правда надо нормально поговорить. Прости, — и протягивает похитителю мою сумочку с ключами и деньгами и мой мобильный.

Злюсь теперь на всех. Кругом произвол и нарушение прав человека на свободу и независимость.

Так мы и уходим.

В подъезде тихо и пусто, ни одного признака присутствия моего бывшего. На улице уже совсем вечер, значит, я проспала несколько часов. Дождь прекратился, оставляя влагу в воздухе и всё ещё местами серое небо, но погода явно пошла на улучшение. Чего нельзя сказать о моей жизни.

Не то чтобы мне было реально страшно от этих выпадов Ярового, но возмущение от собственного бессилия толкало на безрассудство.

В противовес угрозе сгрузили меня на переднее пассажирское и связывать тоже не стали.

— И не дергайся, — уже спокойнее попросил мужчина, щёлкая моим ремнём безопасности.

Хочется показать ему язык и сильно стукнуть по этому мощному затылку, но … сдерживаюсь.

Я тоже взрослая, будущая мать и потому могу вести себя цивилизованно. Отворачиваюсь к окну и выказываю своё порицание его поведения выразительным молчанием и разглядыванием пейзажа за окном.

Когда, выезжая за город, мы сворачиваем на другую дорогу, напрягаюсь, но из вредности продолжаю молчать.

Скоро вокруг только лес, дорога с асфальтированной меняется на просёлочную с ухабами и грязевыми лужами, а небо всё больше темнеет.

— Куда ты меня везёшь? — в итоге не выдерживаю.

— Поговорить, — сухо отрезал водитель.

— И это будет последний разговор в моей жизни?

— Ники, глупости не неси.

Действительно, зачем ему меня убивать, я и так ничего ему не сделаю. И даже не потому что не могу, а потому что не хочу, ведь этот козлина мне нравится, а ещё отец моего ребёнка.

Тяжело вздыхаю, предвидя битву титанов. Может, если сразу покаяться, то меня пронесёт, и я легко отделаюсь.

— Зар, я знаю причину твоего буйства, — как можно спокойнее подвожу к основной проблеме, которую за время нашего недолгого путешествия уже раскусила, сложив два и два.

Он нервно дёргает плечом, что даже машину заносит право.

— Отлично, но, Вероника, пока помолчи.

Это не просьба. Это приказ. Кажется, не пронесёт.