Глава 12

Локоть соскальзывает со спинки скамейки, а голова с ладони, и глаза приходится открыть и, вспомнив о монстрах, найти их взглядом.

Суслики в компании других спиногрызов самозабвенно носятся по детской площадке, изредка замирая, размахивая руками и вопя про чай, чай, выручай.

Отлично.

Можно спать дальше. 

Я снова закрываю глаза, возвращаю руку на место и, подпирая ей голову, пытаюсь уснуть, когда рядом кто-то плюхается и задорно-звонко вопрошает:

- Что, дети совсем спать не дают? Замучили?

Говорить не хочется, хочется спать, поэтому я отделываюсь согласным мычанием.

Ложным.

Замучили меня не монстры, а второй день, а точнее ночь, совместной жизни с Леонидом Аркадьевичем, ибо переспать, изредка вместе ночуя, и спать вместе на постоянной основе, как говорят в Одессе, две большие разницы. И, если сегодня мне на лицо опять прилетит рука или с меня стянут – МОЕ! Я настояла на раздельных – одеяло, то Аркадий Петрович лишится своего наследника.

Честно.

Я придушу Лёньку подушкой, на которую он тоже пытается заползти, и наконец высплюсь.

- Они такие подвижные в этом возрасте, - вырывая из размышлений, тарахтит тот же голос и давит на психику избытком воодушевления, - глаз да глаз нужен. У меня один, и то вечно что-нибудь творит, а у тебя целых два! Еще шустрые такие, смешные, все вместе и вместе. Молодцы. Правильно воспитываете их, и хорошо, что ты согласилась с ними сидеть...

Последняя фраза пропитана покровительственным одобрением, и я приоткрываю один глаз, дабы посмотреть на словоохотливого беспардонного энтузиаста.

Терпеть таких не могу, и тыканья от посторонних не переношу.

Можете назвать меня высокомерной, но мед неплохо научил, что со всеми на вы и даже между собой в группе, к тому же исключительно по имени-отчеству. Не дай бог при некоторых, старой закалки, преподах друг к другу обратиться по имени или на ты. Лекция по деонтологии обеспечена, поэтому мы привыкли к отчествам и панибратство с не пойми кем вызывает отторжение и желание послать подальше.

Жаль, что желание мое усевшаяся рядом мамаша не замечает, она продолжает бодро щебетать, наклоняясь ко мне, как к лучшей подружке:

- Алла Ильинична хорошая женщина, но, честно говоря, между нами, няня из нее не ахти какая. Твоих она дак вообще ругала постоянно, кричит и кричит, недовольная вечная… Нет, ну оно и понятно, чужие ведь ей, тут со своими-то терпения не хватает, а с чужими и подавно. То ли дело ты, не чужая им, как никак, тетка…

- Тетка?

Ура.

Вставить слово в словесный понос мне удается, и я хмуро разглядываю светлые волосы, собранные в конский хвост, улыбку в тридцать два зуба и светло-голубые рыбьи глаза, горящие запредельным любопытством.

- Ну да, ты ж им тетка, – она соглашается легко и скепсиса с недружелюбным взглядом не замечает, вместо этого хлопает меня по руке и втолковывает, как маленькому ребенку. – Ну ты же с Кириллом встречаешься, значит тетка! У вас с ним все серьезно, да? Ты с племянниками его согласилась сидеть, значит, серьезно! Поженитесь скоро, да? Слушай, - меня пихают, и я отодвигаюсь, поморщившись, - а где их родители? Правда, что мать у них пропала, а отец… - мамаша придвигается, наклоняется еще ближе и шепчет таинственным шепотом, округлив глаза, - а отец, говорят, террорист и бандит?

Я моргаю.

И еще раз.

И не знаю, расхохотаться, все ж послать – простите, деонтология и воспитание, - или еще похлопать глазками, переваривая информацию.

На сие бредни у меня нет адекватной реакции.

И ответа тоже нет.

Точнее есть, но хамить, наверное, все же не стоит. Лавров не оценит.

- Так чего с родителями? – мамаша склоняет голову.

И, пожалуй, я понимаю кого она мне напоминает.

Сорока.

Вот только сорока охотится за блестяшками, а эта за сплетнями. И на сорок злиться бесполезно, и объяснять что-то тоже. Не поймут, сороки глупы.

- Ничего, - я вежливо улыбаюсь, ибо меня отпускает, - а… прощу прощения, как вас зовут? Впрочем, думаю, можно закончить нашу увлекательную беседу без имен. Так вот, личную жизнь я ни с кем не обсуждаю, но так и быть сообщу вам, что родители Яны и Яна уехали по делам, они скоро вернутся, не переживайте. Остальное же, простите, не ваше дело.

Наверное, меня отпускает не до конца, и злость еще клокочет, вырывается, поскольку сорока смотрит все более расширяющими глазами, а мой голос пропитан злобной любезностью.

Все сплетничают, и я не буду бить себя в грудь и уверять, что никогда и ни за что не сплетничаю. Обсуждаю и кости перемываю, но не с посторонними людьми и далеко не все, а вот такие сплетни меня выбешивают, заводят с пол-оборота.

- Всего хорошего, - я киваю и встаю.

Вовремя встаю, ибо с детской площадки доносятся крики.

Сердитые.

Возмущенные.

И кричит яростно уже до боли знакомый голос:

- Сам ты сирота! Нас никто не бросал! Мама вернется! И папа у нас не бандит! Они нас не бросили!!! Дурак!

Ян бьет лопаткой по голове белобрысого парнишку, кидается с кулаками, и Яна его подбадривает, пытается добавить ведерком.

И к монстрам я срываюсь, замечая боковым зрением, что сорока тоже подрывается и всплескивает руками.

- Владик!!! Ваши дети чудовища! – рявкает мне на ходу. – Бандиты! Ты чего творишь, сволочь малолетняя?!

Она пытается схватить Яна, но я успеваю раньше.

- Руки убрали! – рявкаю, не узнавая себя.

И сорока отшатывается, заслоняет свое драгоценное чадо, которое вопит, высовывая голову:

- И никому вы не нужны! Сироты, сироты, сироты… Дядя вас в детдом отправит, бе-е-е! Вы ему жить мешаете!

- Влад! – мамаша отдергивает свое чадо, но без особого возмущения.

Возмущение ее целиком и полностью направлено на меня.

- Ты посмотри, что твои поганцы устроили! Безродительщина, беспредел! Да на вас в опеку заявить надо, строит тут из себя фифу, поглядите на нее! За детьми научись смотреть сначала!

- Даша, он первый начал! – Яна требовательно дергает меня за футболку.

- Что?! – сорока, отрываясь от осмотра ненаглядной кровиночки, взвивается. – Это мой Владик первый начал?! Да как ты смеешь, паршивка?! Да мой Владик никогда б первый не начал. Все, все видели, кто первый драться полез!

- Он сказал, что мы сироты и нас никто не любит, - Яна выпячивает нижнюю губу, а Ян начинает активнее вырываться и пыхтеть. – Даша, он говорит, что Кирилл нас едва терпит, и мы ему скоро совсем надоедим.

- Это правда! Мама, скажи, ты сама так говорила! – Владик обиженно кривится. – Вас родители бросили! Сироты! И дядя ваш от вас скоро откажется!

И Ян все же вырывается, выкручивается из моих рук и под оханье сороки опрокидывает Влада на землю.

- Не смей, не смей так говорить!!! – Ян беспорядочно молотит его, вцепляется мертвой хваткой. – Нас никто не бросит! Нас любят! Мы не сироты!

- Мама!!! – Влад визжит.

И расцепить этот клубок невозможно.

Мне расцарапывают руку и заезжают по ноге, когда я пытаюсь их разнять. Сорока мельтешит, причитает и скорее мешает, чем помогает.

Другие же дети с родителями смотрят, столпившись полукругом.

А Яна лезет, вопя, что надо помогать, и я уже готова заорать благим матом в лучших традициях Эля, когда рядом звенит сталью голос Лаврова:

- Разошлись все.

Ему удается отодрать Яна от противника за секунду, удержать брыкающее и орущее тело и скомандовать мне:

- Быстро домой.

С прибежавшей сорокой разговаривает Кирилл Александрович.

В коридоре, и от его ледяного вежливого тона хочется поежиться даже мне.

Но не сороке.

Она выступает, ругается.

И я закрываю дверь кухни, кидая строгий взгляд на Яна, который порывается спрыгнуть со стола и в коридор выбежать отстаивать правду.

- Он первый начал, - суслик бурчит, когда я прикладываю к его левому глазу замороженное мясо, и дергается с шипением. – Холодно.

- Потерпишь.

- Ты нам веришь? – он все-таки отводит мою руку и упрямо смотрит мне в глаза.

- Верю, - я вздыхаю и лед к начавшему заплывать глазу снова прикладываю, - но драка не лучший выход. Надо… уметь мирно урегулировать конфликт, и вообще на дураков внимание не обращают.

- Нет, - Яна несогласно фыркает и, пододвинув стул, забирается на стол, усаживаясь рядом, - мы что, должны были промолчать?!

Я прислушиваюсь к крикам сороки, и педагогические навыки – это не мое, потому что… суслики правы и на их месте я бы поступила точно также.

И мирное урегулирование конфликтов может идти в задницу.

- Нет, - признаю неохотно и лезу за ватными дисками и перекисью.

У Яна еще рассечена бровь и сбиты костяшки.

- То есть мы правы? – Яна настырничает.

- Правы, - я бормочу, заставляя суслика повернуться еще больше к свету и рассматривая его боевое ранение.

Зашивать, кажется, не надо, но Кирилл Александрович пусть лучше смотрит сам. Кто из нас специалист с дипломом?

- Тогда ты скажешь Кириллу, чтоб он не ругался? – они спрашивают почти хором.

И я замираю, скашиваю глаза, чтобы увидеть два напряженных взгляда.

Суслики – чужие дети, я не имею к ним никакого отношения и уж тем более мне не следует говорить что-то Красавчику об воспитании, вставать на их сторону, защищать.

Это не мое дело и меня не касается, как и тогда, в машине, но в серых глазах слишком много надежды и чего-то еще, отчего я не могу сказать им нет.

- Я ему скажу.

Обещаю со вздохом, и моему обещанию вторит уставший голос Кирилла Александровича за спиной:

- Что ты мне скажешь, Штерн?

Я оборачиваюсь, Лавров маячит на пороге кухни. И выглядит он вымотанным и хмурым. Трет подбородок и, окинув нас всех цепким взглядом, подходит, оттесняет меня, забирая из моих рук перекись.

- Что Влад первый начал, - я кошусь на сусликов, а те активно кивают, и Кирилл Александрович прикрикивает, чтоб башкой не мотали, мешая, - и у него кошмарная мамаша. Она… неприятная, просто противная. И суслики были правы, поэтому не надо их ругать и наказывать. И пороть, как просила сорока, тоже не смейте. Я… я вам не дам!

Изумления на квадратный метр слишком много. И я не знаю у кого его больше от моей запальчивости: у меня или Лаврова?

Он замирает с распакованным пластырем в руках, оглядывается на меня через плечо и усмехается:

- Знаешь, Дарья Владимировна, ты не перестаешь меня удивлять.

В его голосе калейдоскоп эмоций, и пока я пытаюсь их разобрать, Кирилл Александрович отворачивается и пластырь Яну наклеивает.

- Так, дебоширы, переодеваться шагом марш, - Лавров ссаживает сусликов на пол, дожидается, когда они скроются, и разворачивается ко мне.

Улыбка на его лице поистине дьявольская, и интересуется он на редкость вкрадчиво:

- Мне не сметь, Дарья Владимировна? И детей не пороть? И ты не дашь, да?

- Н-не дам, - голос подводит, но отступать поздно.

И некуда.

Позади стол, а впереди Лавров, который неспеша приближается, ласково вопрошая:

- Ты совсем страх потеряла, Штерн?

- Угу, с недосыпа, - подтверждаю, не задумываясь и под его тяжелым взглядом прикусываю язык.

Страх, кажется, я правда потеряла, поскольку ответ мой больше тянет на язвительный.

Хотя нет, не тянет, он таким и является.

И на досуге можно подумать куда делся пиетет к Лаврову, вместе со здравым смыслом.

- Извиню, - Кирилл Александрович соглашается не менее язвительно и охотно, останавливается совсем близко, и приходится задрать голову, чтобы не уткнуться носом ему в грудь.

Оказывается, за полгода я так и не рассмотрела Красавчика. И шрам над губой слева я замечаю только сейчас, и возмутительно длинные ресницы я тоже не видела.

- Почему сорока? – спрашивает он почему-то тихо.

Неожиданно.

И я моргаю не менее растерянно, чем при общении с сорокой, и зависать, зачарована глядя в синеву глаз, перестаю.

- Чего?

- Ничего, - Кирилл Александрович усмехается, - чисто из интереса, Штерн, откуда привычка давать людям прозвища?

- С детства.

- Ну-ну.

Лавров хмыкает и, переставая сверлить меня взглядом, отходит к окну, чтобы распахнуть форточку и, подтянувшись на руках, сесть на подоконник.

Пачка сигарет извлекается из кармана, и щелкает колесо зажигалки.

- Я не собирался их наказывать, Дарья Владимировна, - бубнит неразборчиво.

И я сама делаю шаг к нему.

- Честно?

- Честно, - Лавров невесело улыбается. – Я считаю, что они правы.

Неожиданно.

- Чего смотришь, Штерн? – Кирилл Александрович хмыкает, дергает плечом, и дым на миг скрывает меня от цепкого внимательного взгляда. – Я хреновый воспитатель, дядя и нянька. Сама говорила.

- Я не так говорила, - мое возражение тонет под его хмыканьем, которое злит и придает смелости задать не дающий покоя вопрос. - Почему вам сусликов тогда оставили?

И где, правда, их родители?

- Штерн… - Кирилл Александрович тяжело вздыхает и любезно напоминает, выпуская очередное облако дыма, - тебе пора домой.