Глава 13

Есть дни, которые не задаются с самого утра.

С самого раннего утра, которое начинается в шесть и ознаменовывается поисками моих джинс.

Любимых.

С дранными коленками.

- Лёнь, ну я точно клала их на стул, - застегивая на ходу часы, я залетаю в гостиную, что с кухней соединена.

- Так куда тогда, по-твоему, они могли деться? – не отрываясь от планшета и попивая кофе, бормочет мой чуткий парень. – Ты ведь не думаешь, что их взял я, Дань.

- Не думаю, - я скриплю зубами, но смотреть на меня все равно не спешат. – Но где они тогда?

- Мне-то откуда знать, ты вообще уверена, что кинула их на стул? - Лёнька морщится. – Слушай, не морочь голову глупостями. Ты сама вечно свои вещи бросаешь где ни попадя, Зинаида Андреевна вечно жалуется. Кстати, может она их и прибрала.

На меня таки поднимают голову и смотрят почти с претензией.

Прекрасно.

Приехали.

Как я могла не сообразить?!

- Зинаида Андреевна, где мои джинсы? – мой вопрос не задается, а орется.

И на террасу с кадками и горшками цветов я врываюсь почти фурией, а Фрекен Бок местного пошива поднимает голову и опускает руку с пульверизатором.

- Дарья, крик не красит человека, - ее тонкие губы разъезжаются в сухой улыбке, а застывшие глаза строго смотрят на меня поверх очков. – Говори спокойно.

Конечно.

Главное – спокойствие, только спокойствие и еще раз спокойствие.

Нам, истеричкам, постоянно об этом надо мягко и с налетом укоризны напоминать. И да, я точно истеричка и неуравновешенная личность. За неделю жизни в этом доме я это осознала, поняла и приняла.

Действительно, кто я еще, если завожусь непонятно с чего, ору на пустом месте, требую какие-то глупости и не понимаю своего счастья от наличия в моей жизни Зинаиды Андреевны, которая всегда сохраняет нордическое спокойствие и разговаривает подчеркнуто вежливым менторским тоном.

- Зинаида Андреевна, вы мои джинсы не брали? – повторяю спокойно.

Как просили.

- Ту кошмарную половую тряпку, которую ты все еще не удосужилась выкинуть?

- Ее самую, - я улыбаюсь.

Мило, но, кажется, получается иезуитски.

В духе Лаврова.

- Я отдала их в химчистку, - невозмутимо сообщает Фрекен Бок и непробиваемым броненосцем плывет к папоротникам. – Ты ведь совершенно не умеешь носить вещи аккуратно, Дарья.

Су… суперская домработница.

Всем советую, адрес дам и объявления расклею в надежде, что такое сокровище кто-нибудь заберет.

- Лёнь, мы ж договаривались, что мои вещи она не трогает! – я влетаю обратно в гостиную, где Лёньчик уже отставляет пустую чашку.

Точнее демитассе, называть ее чашкой – нельзя, и уж тем более расстрельно обзывать демитассе кружкой.

Зинаида Андреевна чутко за этим следит, и поправлять меня терпеливо и хладнокровно она не устает.

- Дань, заканчивай, - Лёнька снисходительно усмехается и, чуть сдвигая узел галстука, подходит ко мне. – Ты чего как маленькая, а? Мои вещи не трогать, свое стираю сама, утюжу сама, прибираю сама, кружку помою сама, кровать заправлю сама. Сама-сама-сама. Радуйся. Многие мечтают перевалить домашнюю рутину на кого-то другого, а ты еще и возмущаешься.

Меня чмокают в щеку и уходят.

И, глядя перед собой в пустоту, я слушаю, как хлопает входная дверь.

Не с той ноги день начинается, видимо, не только у меня, поскольку Лавров вместо приветствия отвечает хмурым взглядом и заверением, что утро добрым не бывает.

И, подтверждая собственные слова, он не может застегнуть запонки.

- Помочь?

Вместо ответа Кирилл Александрович сверкает глазами, и я уже жалею, что предложила, когда он протягивает руку и запонки.

- Ненавижу этот официоз, - неохотно скрипит он и сверлит взглядом, пока я споро вдеваю, как кривится Лёнька, статусное явление.

На нем я, кстати, запонки застегивать и научилась.

И разбираться в них тоже, поэтому смело могу похвалить Красавчика за вкус и разборчивость. Запонки у него шикарные.

- А зачем вам сегодня официоз? – я отпускаю правую его руку и командую. – Вторую конечность.

- Я сегодня на конференции выступаю.

- Поздравляю, - закрутив вторую, я улыбаюсь.

И поспешно отступаю, поскольку с парфюмом некоторые, кажется, переборщили, и я его воспринимаю слишком остро, как-то неправильно.

- Спасибо, - Лавров скептически хмыкает, смотрит пристально.

Нервирует.

- Да всегда пожалуйста, - и я хмыкаю в ответ, и взгляд не выдержав отвожу первой. – Пойду… кофе сварю.

Кофе я варю по старинке в турке, настояв, что так вкусней, а Кирилл Александрович, насмешливо согласившись, ждет и курит, забираясь на подоконник и что-нибудь рассказывая.

Вот только не сегодня.

Сегодня эта почти двухнедельная почти традиция нарушается, когда, снимая турку первый раз, я слышу, как в коридоре тихо закрывается дверь.

Кирилл Александрович уходит по-английски, и от этого внезапно становится обидно.

И готовый кофе я выливаю в раковину.

Одной пить не хочется.

Суслики молчаливы.

Спокойны.

И послушны.

И я в третий раз, как заполошная мамаша, проверяю температуру и спрашиваю ничего ли у них не болит, не хотят ли они погулять или разнести квартиру, играя в войнушку или индейцев.

Сегодня я даже не против побыть вождем краснокожих, а потом получить очередную выволочку от Кирилла Александровича.

Вот только суслики не хотят.

Ни погрома, ни гуляний, ни-че-го.

И у них ничего не болит, и лбы они послушно подставляют и даже не фыркают, что есть градусники и примитивно мерить губами – это дилетантство.

Они вообще ни на что не возражают, не бурчат и не спрашивают, они сидят в обнимку в гостиной и смотрят «В мире животных».

Про сафари.

И не шумят, когда я переключаю на футбол.

Футбол они тоже согласны смотреть, и магазин на диване, и криминальную хронику, которую я сама поспешно выключаю.

И, не выдержав, я демонстративно заслоняю плазму и упираю руки в боки.

- Что за тихий бунт на корабле, монстры?

- Ничего, - они отвечают хором и вяло.

И желание еще раз проверить температуру у меня возникает само, и вопрос чего болит я задвигаю подальше.

- Тогда что происходит?

Суслики вздыхают и переглядываются, чтобы снова вздохнуть и также хором ответить:

- Ничего.

И их механическое «ничего» меня добивает. Хватит, в душу лезьте и пытаться выяснить я не собираюсь, но и страдать весь день тоже не выход.

Обойдутся.

Я за кипишь и веселье, поэтому плюхаюсь между ними на диван и складываю руки на груди, чтобы мрачно возвестить:

- Отлично, раз у всех сегодня ничего, то поход в Град отменяется. Будем сидеть и страдать. Разрешаю даже рыдать навзрыд, только дайте я спасательный жилет надену и лодку куплю.

Информацию они переваривают с минуту, а потом Ян пихает меня в бок и недоверчиво переспрашивает:

- Ты хотела повести нас в Град?

- Ага, - врать, не краснея, я научилась давно, поэтому на заискрившийся в глазах восторг я отвечаю кристально честным взглядом.

- А Кирилл не будет против? - Яна хмурится, но у нее глаза тоже загораются.

Про ФантазиюГрад они невзначай – чисто случайно по сто раз на дню – жужжали уже дня три.

- Не будет, мы ему напишем, - я фыркаю и достаю телефон, - и позовем с собой Эля.

Я им подмигиваю, а суслики переглядываются и улыбаются.

Предвкушающе-довольно.

Эль, как оказалось, из всех моих им понравился больше всех. И, узнав это, я долго смеялась, а потом под протестующие матерные вопли самого Эля, вспомнив «Усатого няня», переименовывала его в Кешу.

Сейчас новоявленный Кеша отвечает сонным голосом, посылает далеко и надолго, но в Град соглашается и через час там быть обещает.

ФантазияГрад, пожалуй, предел мечтаний всех спиногрызов с трех и до четырнадцати. Там есть все, на любой вкус, цвет и желание. Горки, батуты, скалодромы, всевозможные лабиринты, комнаты ужаса, смеха, кривизны, салон красоты (здравствуй, аквагрим!), дом мод, канатная дорога, тысяча и один модулятор, кафешки и… я закончила перечислять первый из четырех листов брошюры.

Признаю, мечтают там побывать не только дети.

Я, например, тоже.

Эль, судя по минимум мата в его обычно богатой нецензурной речи, тоже не прочь. И он даже улыбается при виде нас, излучает благодушие и дурачится с сусликами, которые бегут к нему навстречу.

- Даха, я согласился на эти муки только из любви к тебе, - пафосно и нарочито громко объявляет Эль, подходя с сусликами ко мне, и довольно лыбится, ибо многочисленные посетители в очереди начинают на нас смотреть.

- А о любви ко мне ты вспомнил, когда я вспомнила, что ты должен мне желание? – я его любовью не проникаюсь и бесчувственно хмыкаю, протягивая купленные билеты охраннику.

 - Да я и без этого согласился бы, да, Янка? – Эль хулигански подмигивает ей и лихо под восторженный визг усаживает себе на шею. – Цени, единственная женщина, которой я дал сесть себе на шею.

Яна соглашается ценить, а Ян презрительно фыркает и сразу тянет меня в лабиринт страха, уверяя, что бояться не будет и что со мной его точно пустят, но, если спросят про возраст, лучше говорить семь.

Или восемь.

Лаврову после длительных уговоров я таки скидываю фотки, ибо суслики хотят похвастаться аквагримом, костюмами средневековых рыцаря и принцессы, хвостом русалки, гримасами из дома вверх дном, тюремными робами из квеста, обнимашками с неопознанным нами чудовищем, топором в голове Яна, перемазанными в шоколаде рожицами, поверженным Элем в роле дракона, батутным трехэтажным лабиринтом с горками и шарами, из которых мы два часа не могли выловить монстров.

И еще тем, и еще другим.

Фоток на моем айфоне за день набирается больше четырехсот, и все четыреста отправлять Лаврову я отказываюсь наотрез.

Сходимся мы на пятидесяти, самых крутых.

И отправляя только самые-самые, я тоскливо думаю какую самую-самую характеристику даст мне Кирилл Александрович, когда такое количество счастья свалится ему во время конференции.

Он, определенно, будет рад.

И я готова дописать, что это не я, меня заставили, когда на экране всплывает имя Лёньки, которого с утра на волне раздражения я мстительно переименовала в клеврета Фрекен Бок.

Отвечать или не отвечать я раздумываю с минуту, но под вопросительным взглядом Эля и удивленным сусликов, которые перестают спорить дом мод или кёрлинг дальше, отвечаю и отхожу в сторону.

Узнаю, что ночевать сегодня Лёнька домой не приедет, ибо на фирме аврал, в три ночи прилетают сербы и они сразу хотят ехать на завод в область, в общем мотаться домой нет смысла. А мне волноваться, поелику Зинаида Андреевна приготовила чистый костюм и с водителем отправила, не забыв положить и обед, а мне эта замечательная женщина сейчас готовит ужин, заботливо написав инструкцию как что разогревать.

И еще Фрекен Бок приносит извинения за джинсы – она хотела как лучше – выражает надежду, что мы все же подружимся, и даже, чтобы не мешать мне, уходит сегодня домой.

Хотя обычно – на неделе – ночевать она остаётся у Лёньки, и комната своя у нее есть. Об этом мне сообщили во вторник утром, когда стакан с соком выпал у меня из рук от ее арктического «доброе утро» за спиной.

Наверное, следовало почаще ночевать у Лёни на рабочей неделе, а то я жила с уверенностью, что Фрекен Бок явление приходящее и редкое, а дальняя комната, как и другие две, гостевые.

Ошиблась.

- Данька, - Лёня вздыхает под конец разговора, - ты б как-то помягче, что ли. Зинаида Андреевна же заботится о тебе, всегда все для тебя, старается, а ты…

А я – бессовестная дрянь.

И истеричка.

- Ладно, - согласиться я себе заставлю сквозь душевный скрежет, ибо ругаться не хочется, да и бесполезно, в домработнице Лёнька души не чает, - постараюсь.

- Спасибо, я знал, что ты поймешь.

Лёня выдыхает, отключается, а я оборачиваюсь на возглас Эля и вижу, что он стремительно идет ко мне с перекошенным лицом.

И без монстров.

- Где суслики? Эль? – рука с телефоном опускается сама, и я шагаю к нему.

- Не знаю, - Эль заковыристо матерится и оглядывается, - мы на льва смотрели, у них там шоу на минус первом уровне. Циркачи выступают. Даха, я даже не понял, когда они и как…

- Надо Лаврову звонить, и по связи объявлять. Я звоню, а ты к охране, - я тоже оглядываюсь.

И теряюсь.

Четыре этажа, запредельная площадь и тысяча посетителей.

Где они могут быть?!

И… это похоже на детство, когда ты потерялся в магазине, а вокруг толпы людей и совсем чужой и огромный мир. И чувство собственной беспомощности, ничтожества накатывает враз…

- Эль… - я растерянно смотрю на него.

Я никогда не теряла детей.

Никого никогда не теряла.

- Даха, без паники, - не церемонясь, он встряхивает меня за плечи, - мой кореш – хладнокровная сучка, а не дура истеричная, помнишь?

- Угу.

Как меня обозвали на практике летом, я прекрасно помню.

Напоминать излишне, но Элю плевать, и он снова встряхивает и жестко отчитывает:

- Ну а если помнишь, то шары на место вернула, и пошли искать. И Красавчику нашему звонить не смей, иначе он нас обоих укокошит. Сначала сами, я к охране и на минус первый, а ты на третий. Въезжаешь?

Пощечина получается обидной, но… необходимой.

И я киваю, потирая щеку.

И следующие сорок минут худшие в моей жизни, я пристаю к прохожим, ругаюсь со смотрителями аттракционов, которые уверяют, что взрослым на батуты не положено и детей там без билетов быть не может.

Может – не может, я должна убедиться лично.

Я должна найти их.

И я их нахожу, когда уже готова позвонить Лаврову.

Суслики сидят в домике, и, когда я на четвереньках заползаю к ним, то две головы синхронно поднимаются и на меня глядят две заплаканные рожицы.

И ругаться, пороть и орать на них я передумываю.

Я звоню Элю и говорю, что нашла их и чтоб он ждал нас у входа, и отключившись, залажу окончательно к ним и сажусь напротив.

Опустошение наваливается враз, и я не могу больше ни пошевелиться, ни заговорить.

Всё.

Пожалуй, так последний раз было после экзамена по гисте, на котором меня промучили восемь часов. Я приехала к Лёне и не могла выйти из лифта, стояла в кабине и беззвучно ревела, пока не вышел Лёнька и не увел в квартиру, безрезультатно требуя объяснить, что случилось. 

И сейчас я тоже не могу ничего объяснить, сказать или спросить.

Мы сидим молча и играем в гляделки.

Долго.

И первым заговаривает Ян:

- Там лев был.

Три слова, и он смотрит будто ими все сказано, оправдано и объяснено.

- Там тетка рядом стояла, она сказала, что если плохо себя вести, то лев съест. Он любит непослушных детей.

- А дядька сказал, что взрослых тоже, - Яна с каждым словом кривится все больше, и по щекам снова катятся огромные слезы, - что львы всех едят.

- И мы подумали, вдруг он маму тоже съел, - Ян всхлипывает и утыкается лицом в коленки, чтобы прошептать почти неразборчиво, - и папу.

И они оба снова ревут, а я ничего не понимаю и… и как успокаивать детей?!

Погладить по головке? Шоколадку пообещать купить? Сказать, что все будет хорошо? Рявкнуть, что они думают какую-то дичь, ибо причем здесь лев и с какого он должен вдруг сожрать их родителей?

Я спрашиваю последнее, в более корректной форме, и, тяжело вздохнув, ищу в рюкзаке платки.

И воду.

Со слезами пора заканчивать.

- Мама вчера не позвонила, - шепотом сообщает Яна, широко распахнув глаза, - Кирилл злился. Он думал, что мы спим, а мы не спали. Он ругался и сказал, что плохо раз на связь она не выходит.

- Мама рассказывала, что у них там есть львы, - Ян сердито трет кулаками глаза, шмыгает носом.

- И антилопы, - Яна криво улыбается сквозь слезы, которые размазывает по лицу, - она говорит, что там живут еще жирафы, как в стихе. Нам папа читал.

- Вдруг маму лев съел?

- И папу, он с нами уже неделю не говорит. Мама говорит, что он много работает и устает, - у Яны трясутся губы, и она крепче цепляется за Яна.

И вдвоем они вопросительно глядят на меня.

Ждут, что я заверю, что львы никого не съедали и вообще все хорошо.

Мама позвонит.

Папа.

И они обязательно оба скоро вернутся.