Глава 14

От взрослых убегать нельзя, и пугать их до седины тоже.

Об этом говорит Эль, демонстрируя свою иссиня-черную макушку и уверяя, что седина там теперь есть, просто глядеть надо внимательней.

Суслики глядят, внимательно, но седины не видят и с Элем спорят. Сталкиваются лбами, когда Эльвин с заговорщическим видом манит пальцем и сообщает им что-то по секрету.

Они слушают, и любопытства с каждой минутой на их рожицах все меньше. Суслики хмурятся, поглядывают на меня, и уже мне становится любопытно чего некоторые там глаголют.

И я не ожидаю того, что суслики подойдут ко мне и, виновато опустив глаза, хором попросят прощения. Смотрю удивленно поверх их голов на Эля.

Он же подмигивает, улыбается.

Предлагает бодро сладкую вату и уток, которые в парке через дорогу по пруду плавают.

Сладкую вату и розовую, и синюю монстры хотят, и уток кормить хотят. Требуют хлеба, ибо без хлеба не интересно.

Мы соглашаемся, и в парк идем через продуктовый, где суслики раскручивают Эльвина на две большие плитки Milka, которые злобная Даша покупать отказывается.

И, стоя на берегу пруда и глядя на увлеченных сусликов, которые умудряются деловито разламывать батон и держать одновременно шоколадки – мне такое сокровище на хранение давать отказались, – я с печалью констатирую:

- Эль, ты тряпка.  

- Говорит злобный гоблин, оставивший бедных детей без сладкого, - отбривает он.

- У бедных детей от сладкого скоро задницы слипнутся, - я протестую и зловеще угрожаю. – С Красавчиком сам объясняться будешь.

Эль угрозой не проникается, скептически хмыкает и вздыхает:

- Они сказали, чего сбежали?

- Сказали, - теперь вздыхаю я и хмурюсь.

Рассказывать не хочется.

И, покосившись на меня, Эль ничего не спрашивает, а произносит в некуда:

- Они пересдачу на следующую неделю поставили.

Они – это кафедра микробиологии. Эль завалился на вопросе про риккетсии. Не самая важная тема и отвечай он не Говорухе, который Эля на дух не переваривал и отличался редкостной принципиальностью, то Эль бы сдал.

Даже на четыре, ибо на остальные вопросы он ответил.

- Какой день? – я спрашиваю столь же нейтрально.

- Четверг.

- Опять.

- Ага.

Мы дружно вздыхаем и наблюдаем, как монстры оглядываются на нас, кричат и показывают на уток, прыгают и кидают им крошки.

- Ты главное помни, что без туберкулеза, ВИЧа и гепатита приходить нельзя, - я иронизирую.

И Эль улыбается.

Кафедральная шутка давно перешла в разряд бородатых анекдотов, но актуальности своей не потеряла.

- Да-ша, смотри лебедь! Лебедь! Эль! – Яна радостно вопит на всю округу, скачет и тычет пальцем на середину пруда.

Ян ведет себя сдержанней, но шею тянет и на нас тоже смотрит.

И мы, спускаясь по насыпи, подходим к ним.

Суслики ноют сфоткаться, пытаются приманить лебедя и запредельно радостно пищат, обмирая от восторга, когда лебедь горделиво подплывает к берегу и снисходительно косится на них черным глазом.

Лебедь расправляет крылья, взмахивает ими. И откуда-то с неба планирует второй, опускается грациозно на воду, и счастье сусликов не поддается описанию.

Они даже не шевелятся, смотрят широко распахнутыми глазами и улыбаются во весь рот.

И такими они мне нравятся гораздо больше.

Домой мы возвращаемся поздно.

Ибо почти половину пути мы идем пешком.

Гуляем.

И рассматриваем город, ибо как возмущается Эль: «Когда мы последний раз шатались?!»

Приходится вспоминать, а потом признавать, что давно, шатались просто так по городу мы очень давно. И вообще все наши прогулки за последний год сводились от остановки к корпусу и от корпуса к остановке.

В общем, наверстать упущенное мы обязаны, тем более спешить мне некуда.

Идем мы медленно, и Эль, оказавшийся тайным краеведом, рассказывает про усадьбы и травит исторические байки.

Про Дом Союзов, усадьбу Жихова и неомавританский стиль суслики пропускают мимо ушей, им больше интересно про подземный ход под площадью и клад на одном из перекрестков.

Тайный ход они требуют обследовать, а клад откапать.

И объяснять, что на месте жандармерии давно торговый центр и вход в подземный туннель завален, а выход в церковь, которой уже почти век нет, замурован приходится мне, ибо на очередной остановке Эль прощается и своевременно сваливает.

Зараза.

Поскольку отвечать, что вскрывать асфальт одного из центральных перекрестков в поисках клада, которого может и не быть, ибо анонимка – не гарант, никто не будет, тоже приходится мне.

И, уже подходя к дому, я все еще ищу ответы на очередные почему и рассказываю кто такой Колчак, коего столь подло упомянул Эль.

Самого Эля мысленно и не раз и непечатно упомянула я.

Сам бы попробовал ответить детям зачем убили царя, кто такие белые и почему они решили воевать с красными. И вообще нечестно, знаток истории, как оказалось, он, а вопросы ко мне.

Где справедливость?!

- А почему Ганина Яма? – вопрос летит от Яна.

- Что почему? – я переспрашиваю уже с раздражением, ибо ключи от квартиры находиться отказываются.

И, как всегда, приходится перетряхивать весь рюкзак в поисках нужных.

У меня ж теперь три разных пары, чтоб их…

- Почему так называется? – уточняет Яна.

Нет, веселыми, любопытными и оживленными они мне нравятся, конечно, больше, но можно золотую середину, где не будет столько вопросов, а?

- А я откуда знаю?! – я скептически смотрю на них и во двор пропускаю первыми.

Захожу следом и выискиваю джип Лаврова на стоянке. Его машина на месте, сверкает в лучах солнца, что близится к закату.

И я задумчиво закусываю губу.

Плохая привычка, и на нее вечно ворчит Лёнька, поэтому я обычно сдерживаюсь. Вот только не сейчас, сейчас меня больше волнует, что Лавров уже дома и что за весь день он ни разу не позвонил и на сообщения мои отвечать не стал.

Чистый игнор.

И никаких возмущений за потраченные на Град деньги, вредную еду и шатанье до восьми вечера, когда детям пора уже быть дома. 

Видимо, возмущаться сегодня буду только я.

Возмущаться и требовать, чтобы Кирилл Александрович рассказал, где родители сусликов. И своим: «Тебе пора домой» он не отделается. После Града я очень хочу знать: куда срочно уехали его сестра с мужем. Хотя бы для того, чтобы мне было что ответить монстрам в следующий раз.

В квартиру мы заходим, признав злорадно, что Даша ничего в истории не знает и даже не может сказать, что такое Ганина Яма.

Стыд и позор.

Я соглашаюсь и на стыд, и на позор и, положив ключи на тумбу, включаю свет.

В прихожей темно, как и во всей квартире.

Тихо.

И оживленные голоса монстров проваливаются в эту тишину.

Где Лавров?

- Даша, а мы завтра пойдем к уткам? – Яна скачет на одной ноге, стягивает со второй кед. – А Эль с нами пойдет? Он классный.

- Он мне воздушного змея обещал запустить, - гордо сообщает Ян, дергая меня за руку.

И я машинально киваю, отвечаю что-то и всматриваюсь в пустой коридор.

Кирилл Александрович где?

- Суслики, подождите, - я выпутываюсь из их рук и торопливо иду вглубь квартиры.

Включаю везде свет.

Кухня, гостиная, ванная, гардеробная… кабинет.

Лавров в кабинете, и, когда я врываюсь без стука, он резко оборачивается от окна, замолкает и вопросительно смотрит на меня, чтобы вежливо поинтересоваться:

- Уже вернулись?

Все же у Лаврова арктический голос, и замораживать им можно влегкую, а взглядом – синим, глубоким – гипнотизировать или применять вместо наркоза. Один взгляд Красавчика в подобном духе, и можно экономить на анестетиках и не бояться, что пациент заорет. Не заорет – побоится.

И я бы, пожалуй, тоже испугалась, прониклась и промолчала бы, но... в другой раз. На сегодня лимит страха превышен, а вот запас злости еще есть, поэтому на его взгляд я отвечаю милейшей улыбкой и просвещаю услужливо-едко:

- Уже полдевятого, Кирилл Александрович.

Лавров хмурится, кидает взгляд на напольные часы и собирается что-то сказать, но я его опережаю:

- И нам с вами надо поговорить.

Судя по взгляду желанием говорить он не горит, но ответить не успевает.

На этот раз его перебивают суслики, которые, не замечая напряженной обстановки, с возгласами залетают в кабинет и, перебивая друг друга, рассказывают ему о Граде, лебедях и кладах, теребят с двух сторон.

И Кирилл Александрович, прожигая меня взглядом, медленно отвечает своему невидимому собеседнику.

На немецком.

Чистом.

Прощается и кладет телефон на стол, все также пристально глядя на меня. И он может быть довольным, от его взгляда меня таки прошибает, просверливает до позвоночника и заставляет задуматься о тахикардии.

Не зря, кажется, Вран – наш любимейший препод по химии – каркал, что больше тридцати никто из нас не протянет, ибо здоровье у нас фиговое, и сами мы тоже так себе, без базиса.

Прав был, здоровье вот уже подводит.

Сердце стучит слишком быстро и сильно, вырывается из перикарда и прорывает диафрагму, проваливаясь в брюшную полость, а щеки заливает лихорадочный румянец, как у чахоточной.

Еще тахипноэ.

И со слухом тоже проблемы, ибо вопрос Красавчика я скорее угадываю по язвительно скривившимся губам, чем слышу:

- Что, Дарья Владимировна, с немецким лучше, чем с латынью?

Лавров издевается, и его издевка отрезвляет не хуже пощечины Эля.

- Лучше, но хуже, чем с чешским, - я прищуриваюсь, склоняю голову.

Не отвожу взгляд и… сердито-испуганный вскрик Яны заставляет вздрогнуть:

- Прекратите!

Суслики напряженны.

Они переводят непонимающие взгляды с Лаврова на меня и обратно, хмурятся и сердятся.

- Прекратите оба! – Ян ее поддерживает, толкает со всей силы Кирилла Александровича. – Кирилл!

Лавров тоже вздрагивает, опускает взгляд на племянника.

- Ты чего? – он сковано улыбается, пытается взлохматить волосы Яна, но тот уклоняется и сжимает кулаки.

- Ничего! Это вы чего?! – в голосе суслика слышатся слезы.

И мне становится стыдно.

- Мы тоже ничего, - странным тоном отзывается Лавров и смотрит на меня. – Да, Дарья Владимировна?

Ответ очевиден, и его режущий взгляд об этом непрозрачно намекает.

- Да, Кирилл Александрович, - я улыбаюсь.

И узнавать правду уже не хочу.

Переживу, найду сусликам что ответить, если что, еще раз. Сочиню, придумаю, совру. Это я смогу, а вот оставаться в одной комнате с Лавровым я больше не могу.

Мне надо уйти.

И как можно быстрее.