Глава 15

Три часа ночи.

И звонок в дверь слишком… внезапен.

Сначала ведь звонят в домофон или для начала в три ночи некому быть на пороге моей квартиры?

Я выхожу из своей комнаты, плотнее запахиваю флисовую рубаху и прислоняюсь к стене напротив двери.

Звонок протяжной трелью снова разносится по квартире.

Теряется в пустых комнатах, словно напоминая, что дома я одна.

И надо оторваться от стены и подойти к двери, посмотреть, кто там. Надо найти телефон, дабы если что позвонить Димке или Лёньке. Пусть последний и обижен, что я уехала к себе и наплевательски отнеслась к ужину, который ради меня готовила Зинаида Андреевна.

Я ведь знала, что она старалась, и я должна была хотя бы из уважения вернуться к Лёньке – домой, Даша! – а не в родительскую квартиру.

Наверное, должна была.

И да, знала.

Но… на остановке не села на двадцать седьмой до моего нового дома, и тридцать второй я пропустила, передумав заходить в последний момент.

Я не могла.

Вернуться сегодня к Лёньке мне было невыносимо, у меня был физический протест от мысли, что я останусь одна в его к квартире.

Стерильной, журнальной и дорогой.

Я не могла, и мне надо было подумать.

Осознать.

Понять.

И услышать звонок в три часа ночи.

Кто там может быть?

Соседи? Лёнька?

Я все же отталкиваюсь от стены и к двери подхожу.

Смотрю.

И… его здесь быть не может. Он последний человек на земном шаре, кто может оказаться на лестничной площадке моего дома посреди ночи.

Вот только он есть, и, когда я все же решаюсь открыть дверь, он стоит сбоку, прижавшись затылком к стене, и курит.

Разглядывает с прищуром противоположную стену и поворачивает голову в мою сторону, чтобы с непонятным оттенком удовольствия констатировать:

- Все-таки открыла.

- Самонадеянно.

- Думаешь?

- Открыть могли родители…

- Они в Карловых Варах.

- … а я здесь не живу.

- Я заметил.

Он разворачивается, разглядывает.

И сканирующий взгляд с ног до головы ощущается остро, заставляет забыть о возражениях. И вспоминается, что волосы заколоты карандашом, а любимые тапки с единорогами – редкостное дурновкусие, которое Лёня категорически запретил носить у себя.

Я переступаю с ноги на ногу, отступаю и сторонюсь, пропуская его:

- Проходите… Кирилл Александрович.

Закрываю дверь, а его взгляд сверлит между лопатками. И я мешкаю прежде, чем к нему обернуться и услышать ироничное:

- Поговорим?

Поговорим.

Я киваю и подхожу, чтобы поднять голову и озвучить то, о чем думала всё или почти всё это время:

- Die Ware – это товар, der Grenze – граница.

Завтра товар должен быть по ту сторону границы.

Вот что сказал Лавров в кабинете, глядя мне в глаза.

И, наверное, стоит насторожиться, не самая лучшая фраза и за вечер я успела придумать ей сотню объяснений, от которых можно сразу мчаться в полицию и бояться собственной тени. Вот только не страшно и в полицию бежать я даже не думала.

- Молодец, - сейчас он тоже смотрит мне в глаза, хвалит с наигранным восторгом и прищелкивает языком, - но ты лучше на латынь такой упор делай, Штерн. Полезней будет.

- И безопасней?

- Пра-а-авильно, радость моя, - Кирилл Александрович одобрительно ухмыляется, - можешь иногда соображать.

Спасибо.

Я возмущенно фыркаю и демонстративно складываю руки на груди. Прищуриваюсь с презрением, и у нас очередная игра в гляделки, которая, пожалуй, скоро станет привычкой.

- Я еще и думать иногда умею, Кирилл Александрович, - задушевным тоном делюсь великой тайной.

- За полгода не заметил, - он злорадно скалится.

И в ответ хочется треснуть, но… стоп.

Кирилл Александрович не Эль, Вано или Ромыч, он не друг и не приятель. С ним нельзя разговаривать в подобном тоне и перепираться.

Это… неправильно.

И стоять в коридоре в сантиметрах друг от друга тоже неправильно.

Возводимое мной в ранг священности личное пространство первый раз в жизни дает сбой, коварно подводит.

- Кирилл Александрович, вы же поговорить хотели, - я напоминаю подчеркнуто вежливо и отступаю.

Поспешней, чем следовало.

И с мелькнувшем сожаления, которого быть не должно. Впрочем, сожаление от того, что Лавров перестает ухмыляться, усмехаться и насмешливо глядеть, становится враз серьезным.

Серьезным и уставшим.

Слишком измотанным, осунувшимся. И только сейчас я замечаю, что вместо глаз у него черные провалы, и без того заостренные скулы вырисовываются гротескно, а сама кожа кажется синеватой от за день выросшей щетины.

И на красавчика наш Красавчик в этот момент совсем не тянет.

- Вы ели сегодня? – вопрос вырывается сам.

- Что? – Кирилл Александрович моргает, и первый раз в его голосе проскальзывает растерянность.

- Я говорю, вы кушать будете? – ответа я не дожидаюсь и на кухню тяну его за рукав кожанки, которую он так и не снял. – Точнее есть. Говорить «кушать» моветон. Меня Зинаида Андреевна все время учит хорошим манерам, но я плохо учусь. Вообще она говорит, что «кушать» допустимо только в одном случае, когда приглашаешь к столу в вежливой форме. Ну «кушать подано, прощу к столу», знаете?

- Штерн…

- Да? – почему-то давать ему слово не хочется, и я бодро тарахчу. – Есть покупной плов и пельмени. Домашние. Мы с мамой сами лепили. Они в мае с па ездили в Миасс, а там музей пельменей есть. Мама добыла рецепты. У нас теперь морозилка забита пельменями на любой вкус. Есть «Полтавские» с говядиной и свининой, «Рыбацкие с юшкой», они с семгой, «Брянские» с уткой, «Речные» с щукой, еще с черносливом и брусникой. С брусникой они в розовом шампанском. Вы какие будете?

Перестав с крайне занятым видом разглядывать морозилку, я оборачиваюсь к Лаврову, натыкаюсь на веселый взгляд, подрагивающие от смеха губы.

И хохотать он начинает неожиданно.

Искренне, от души и предательски заразительно. И вместо обиженного: «Чего смеетесь?» я сама невольно улыбаюсь.

- С семгой и с говядиной, - Кирилл Александрович объявляет решительно, задорно и, стянув куртку, потирает руку. – Руки куда мыть, Дарья Владимировна?

Я указываю и спрашиваю, когда он возвращается:

- С кем вы сусликов оставили?

- С Аллой Ильиничной, - Кирилл Александрович устраивается на табуретке, подпирая спиной стену и вытянув ноги. – Они рассказали про… льва.

- Извините.

- Ты не виновата, - он хмыкает, и на миг обернувшись от плиты, я вижу, как Лавров болезненно морщится и со вздохом нехотя сообщает. – Это я должен был тебе рассказать сразу. Хотя бы… в общих чертах.

- Ну так расскажите, - я охотно соглашаюсь.

А Кирилл Александрович лезет в карман за сигаретами и вопросительно смотрит на меня.

- В музее, в конце, есть классный препарат. Легкие курильщика называется, - сообщаю мстительно и злорадно. – Вам понравится.

Скептический взгляд и вздернутая бровь свидетельствуют об обратном, и курить приходится разрешить.

- Про врачей без границ знаешь, Дарья Владимировна? – щелкая зажигалкой, на меня вопрошающе косятся.

Однако…

- Ну… - я опускаю пельмени и хмурюсь, - они без границ. Работают по всему миру. Зоны вооруженных конфликтов, бедные страны.

- Молодец, пятерка, Штерн, садись, - Кирилл Александрович ухмыляется, затягивается, чтобы выдохнуть облако дыма и сквозь него, склонив голову, с прищуром посмотреть на меня. – Я там работал. Пару лет назад. Вместе с Виктором, мужем Ники. Полгода, по контракту. В Кот-д’Ивуар. Слышала такое слово?

- Южная Америка?

- Африка, Дарья Владимировна, - Лавров усмехается и пачку сигарет задумчиво прокручивает на столе. – Отработали и вернулись, а пару месяцев назад позвонил Анри, с которым вместе работали, и предложил снова поехать. Я отказался, а Виктор согласился. Отправили их в Южный Судан. Не краситель, если что, Штерн.

На меня смотрят с насмешкой, и рожица ему в ответ выходит сама.

Да, география – это не мое, и из всех Суданов я знаю только судан III, которым препараты на гисте красят, но догадаться, что речь в данном случае не о красителях я в состоянии.

- Остроумно, Кирилл Александрович, - я ядовито улыбаюсь.

И мне отвечают столь же ядовитой улыбкой:

- Пельмени готовы, Дарья Владимировна.

Я чертыхаюсь, а он продолжает:

- Вооруженные конфликты местных, эпидемии, голод, разруха… все как везде. Ничего нового. Вику просто не повезло. В одной из деревень заподозрили вспышку кала-азар. Так местные называют висцеральный лейшманиоз. Вик и еще семеро были отправлены туда. На лодках. В сезон дождей по-другому не добраться. Деревню обстреляли как раз, когда они осматривали больных. Виктора зацепило, многих убило, а лодка, на которой они приплыли, их дожидаться не стала. Пока местные сами доставали выживших в Уланг, а оттуда в Джубу, у Вика началось заражение. Его, конечно, лечат, но там все… сложно и со всем сложно, поэтому Ника улетела к нему.

Кирилл Александрович замолкает, и кухня погружается в тишину.

Странную.

Я смотрю на нарядно выложенные на тарелку пельмени и цепляюсь пальцами за стол. Я не могу повернуться к Лаврову, посмотреть на него, и, разрезая тишину, я механическим голосом озвучиваю очевидное:

- А вам оставили сусликов.

- Оставили.

- Почему… почему вы отпустили сестру… туда?

- Я не отпускал.

За спиной слышится скрежет табуретки, шаги.

Он останавливается за моей спиной.

- В Судан должен был лететь я. Написал заявление на отпуск за свой счет, заехал домой за вещами и получил сообщение от Ники, что она улетела, а дети с няней. Ждут меня.

Я не выдерживаю и оборачиваюсь.

В который раз слишком близко, мы вглядываемся, словно пытаясь прочитать в глазах ответы на незаданные и непонятные вопросы.

Кофе, поставленный по привычке, шипит вовремя, и я вздрагиваю, сторонюсь, давая Лаврову снять турку с плиты.

- А товар? – я слежу за его руками, плавными движениями и осторожно разлитым по чашкам кофе.

- Лекарства, - пустую турку Кирилл Александрович ставит в раковину, споласкивает и, стянув с моего плеча полотенце, деловито вытирает руки. – Не все можно достать в Судане и не все возможно привезти официально. Либо можно, но долго.

- Поэтому через границу нелегально?

Полотенце мне обстоятельно пристраивают обратно на плечо и усмехаются нехорошо:

- Да, у меня есть хорошие знакомые.

И развивать эту тему дальше не хочется, поэтому я лишь киваю и спрашиваю с преувеличенным интересом:

- Сметана или майонез?

- Первое, - тарелки на стол Кирилл Александрович уносит сам, и первый пельмень он заглатывает с шипением, обжигаясь, но довольно жмурясь. - Штерн, считай, незнание географии я тебе простил.

- А прямую извилину?

- Не дождешься, - он бубнит с набитым ртом.

И, кажется, пельменей варить надо было больше, ибо с моей тарелки Лавров тоже в наглую стаскивает, бессовестно уверяя, что ночью порядочные девушку пельмени не трескают.

- Я не порядочная, - я протестую и последний оставшийся пельмени отвоевываю, - но если еще хотите, то сейчас сварю.

Кирилл Александрович хочет.

И я не возражаю, когда он оттесняет меня от плиты, ворча, что я торможу, и сам доваривает. Почему-то в мой мир и мою квартиру этой ночью он вписывается очень легко, правильно, но думать об этом не хочется.

Вместо этого я достаю телефон и показываю ему наши с сусликами фотки.

Рассказываю.

Лавров же слушает, смеется, уточняет.

И уходит, когда утро окончательно вступает в свои права, а я зачем-то иду в гостиную и, спрятавшись за шторой, наблюдаю как он уезжает, оглянувшись на дом.