Глава 6

- Так сколько у вас экзаменов нынче, Дарья Владимировна? – весело вопрошает нейрохирург и друг Кирилла Александровича Степан Германович, прокручиваясь на стуле к окну и рассматривая мой снимок.

- Четыре.

- И как? – он с заинтересованным видом оглядывается.

- Нормально, - я собираюсь встать с кушетки, но под испепеляющим взглядом Кирилла Александровича передумываю.

И, скажите мне, где пресловутая врачебная тайна, о которой талдычат со времен первого курса и биоэтики?!

Мои громогласные протесты и мысленные размахивания Федеральным законом № 323, статья 13, были нагло проигнорированы и оборваны уже привычным: «Штерн!».

Ну я-то, допустим, Штерн, а вот вы, Кирилл Александрович, беспардонный гад, решивший при моем осмотре присутствовать и комментировать.

И отвечать вместо меня, ибо ему, видите ли, виднее со стороны.

Ну-ну.

- Автоматом? – беря второй снимок, продолжает расспрашивать Степан Германович.

- Пятьдесят на пятьдесят, - я кривлюсь, ибо тема больная.

Очень больная и сопливая.

Рыдала я больше, чем над «Титаником», «Хатико» и «Виноваты звезды» вместе взятыми.

- Это как? – он разворачивается обратно и смотрит пристально.

А я пожимаю плечами.

- Философия и бэха автоматы, по физиологии автоматов нет, а микру… - голос все же садится, поскольку меня до сих пор не отпустило, - я так сдавала.

Устно.

Пять часов.

После того как завалила третий рубежный тест за неделю до экзамена. Два – по общей и частной микробиологии – в течении года сдала, а третий по вирусологии написала на восемьдесят пять.

Слетела с автомата за одну ошибку.

До остановки меня довел Эль, а, закрыв дверь квартиры, я сползла на пол и прорыдала до прихода родителей. Точнее рыдала я сначала, а потом была уже истерика с воем и заиканьем, когда я не могла объяснить, что случилось.

Ничего в общем-то не случилось.

Просто я – дура.

И теперь надо было не только всю физиологию выучить, но еще и микру. За неделю, ибо экзамены поставили через день.

Освежить же в памяти все полторы тысячи страниц двух методичек было нереально. Именные методы с чем в какой цвет, среды, коих перевалило за сотню и тоже именные, несчастную классификацию антибиотиков по механизму действия и еще более несчастную ПЦР, над которой я скорее сдохну, чем пойму подробно даже сейчас.

В общем, страдала я до семи вечера, вспоминая это все, а в семь вернулись родители и па, не слушая воплей, поставил меня под ледяной душ.

Полегчало, и на следующий день я села учить.

- Сдала? – спрашивает, к моему удивлению, Кирилл Александрович.

- Сдала, - я киваю, - на пять.

- Молодец, - Степан Германович одобрительно хмыкает и задумчиво трет подбородок, опускает очередной снимок и смотрит на Лаврова. – Слушай, Кирюха, я не вижу сотряса. Да и так, ни тошноты, ни рвоты, голова не болит, не кружится. Не болит ведь, отличница?

- Нет.

- Ну вот.

- Она без сознания около получаса провалялась, - негромко напоминает Кирилл Александрович.

И они оба внимательно-изучающе смотрят на меня.

- Ретроградной амнезии не было, - в свою очередь напоминает Степан Германович.

Они переглядываются и снова глядят на меня.

- Я нормально себя чувствую, - сообщаю, скрестив руки на груди.

- Угу, но давай-ка на МРТ все ж сходим, Дарья Владимировна, - предлагает Степан Германович и внезапно подмигивает. – Для успокоения некоторых.

Некоторые скептически хмыкают, но не возражают.

Возражаю я, но, как отрезает Лавров, детскому саду слова не давали.

- Ставлю на переутомление и никакого сотряса.

- Сотряс есть, Стёп.

- Сколько, мальчики?

- Давай на пять косарей.

- Скучно. Предлагаю на бутылку "Инчмоан", девяносто второго.

- А давай. Ань, разбей. Все, Кирюха, ждем с виски в гости.

- Или я вас, - Кирилл Александрович хмыкает.

А я… я в праведном гневе.

Нет, нормально спорить на меня?!

Люди, где ваша совесть?!

Я ж за стенкой сижу, а вы даже дверь толком не закрыли и стены между двумя смежными кабинетами, к вашему сведенью, тонкие.

«Штерн, подожди здесь, - мысленно передразниваю Кирилла Александровича, - нам надо поговорить».

Ага, как же, поговорить.

- А вообще, Кирюха, не дури, - Степан Германович вздыхает, - твоей отличнице отдохнуть надо, отоспаться, а не с монстрами сидеть.

- Вот-вот, Кирилл, - звонко сообщает Анна Вадимовна, она делала мне МРТ и она, как я поняла, жена Степана Германовича. - Забыл, как мы учились?

- Такое забудешь, - Кирилл Александрович фыркает.

- Ну так чего зверствуешь? А ребят к нам привози. Я в отпуск скоро пойду.

- С завтрашнего дня и на месяц, Ань?

- Нет, - Анна Вадимовна замолкает и спрашивает осторожно. – Что Ника…?

И Кирилл Александрович отвечает не сразу, а когда заговаривает, то его голос кажется деревянным, без намека на эмоции.

- Ничего. Вчера звонила, все… сложно.

- Поперло его тоже, будто ближе… - с досадой бросает Степан Германович.

- Стёп, - Анна Вадимовна его обрывает, - мы все всё знаем.

А вот я нет и, пусть это плохо, но мне любопытно: и кто такая Ника, и что сложно, и кого куда поперло, вот только узнать мне это не суждено, в кабинете звенит телефон, а Кирилл Александрович выглядывает ко мне и объявляет, что нам пора.

После катания на ручках нашего Красавчика ехать с ним в машине несколько… неуютно. Все же я не привыкла, что меня носят на руках, тем более преподаватели. Да меня вообще последний раз па таскал от дивана до кровати, когда я упрямо сидела со всеми и отчаянно пыталась не заснуть.

В одиннадцать взрослой быть очень хочется.

И поэтому я смотрю в окно и косые взгляды Кирилла Александровича игнорирую. Что, боится, что я отключусь или меня стошнит на его чистую светлую обивку?

Зря, чувствую я себя правда хорошо, даже мигрень прошла и больно только прикасаться к затылку, шишку небольшую я все ж заработала.

- Дарья Владимировна, - негромка окликает Кирилл Александрович, когда мы проезжаем очередную развязку и притормаживаем на светофоре, - я… хотел бы… извиниться.

Че-го?!

Спасибо, Кирилл Александрович, что говорите, когда я сижу, второй раз за день упасть – это перебор.

- Это вы за ставку на диагноз? – я соплю обиженно и даже к нему поворачиваюсь, отрываясь от рассматривания крайнего ряда машин.

- Что? – он с недоумением смотрит на меня, а потом усмехается. – Нет, с чего ты взяла?! Я про детей.

Предполагать второй раз чего там про детей я не рискую, поэтому ограничиваюсь вопросительным поднятием бровей и жду продолжения.

Лавров тяжело вздыхает и, плавно трогаясь на зеленый, неохотно скрипит:

- Ты была права, я ужасный дядя и я не должен был детей оставлять с тобой.

- Вам их жалко стало?

- Ну и это тоже, - меня меряют задумчивым взглядом, - но больше из-за того, что у тебя переутомление, доходящее до потери сознания, и две недели сессии, после которых хоть немного надо отдохнуть, а не с чужими детьми сидеть. Голову ты из-за меня едва не проломила. Прости.

Не только, но разубеждать я его не буду, поэтому только киваю и слушаю дальше.

- В общем, считай, что я все аннулирую и забываю. Ты больше мне ничего не должна.

Кирилл Александрович выруливает на знакомую улицу, и я смотрю на проплывающие мимо вывески магазинов, посмотреть на Лаврова почему-то не могу.

И почему-то завизжать от радости, выплясывая ламбаду, я тоже не могу.

Мечта исполнилась, Дарья Владимировна, а где радость?

- Пей таблетки, спи, больше гуляй на свежем воздухе. Отдыхай, Штерн.

Ну да, тем более таблетки мне он уже заботливо купил и возражения, что сама могу, оборвал одним взглядом.

- А суслики? – я спрашиваю торопливо и хмурюсь, потому что до моего дома осталось два светофора, а мне нужно получить ответ.

- Что, суслики? – Кирилл Александрович удивляется и хмурится.

Смотрит со спокойствием, которое – снова почему-то – жутко раздражает. Или это все от того же переутомления?

Перепады настроения и повышенная раздраженность как раз в перечни симптомов.

- С ними кто будет сидеть? – поясняю терпеливо.

Я ведь помню, что у постоянной няни, Софьи Павловны, сломана нога, три няни до меня не выдержали и недели и единственное агентство – надежное по мнению Лаврова – больше нянь не дает, с улица брать кого попало Кирилл Александрович тоже не может, а соседка, Алла Ильинична, по большой милости на пару часов и уж точно не на постоянной основе готова сидеть с монстрами.

- Со мной будут, - помолчав, все же отвечает он.

А я хмурюсь и очередь уточнять моя.

- С вами?

- Со мной, в больнице, Штерн, - сердито и с ударением на каждое слово поясняет, - будут сидеть в моем кабинете.

Наверное, головой я все же ударилась сильно, поскольку от его слов в ней начинает что-то звенеть, а меня тошнить, потому что… нет.

Так нельзя.

Я ведь знаю и помню.

Но… не мое дело и Лавров уже останавливается у моего подъезда и дверь, наклоняясь, открывает сам. Намек, что мне пора, прозрачней некуда.

- До свидания, - я отстегиваюсь и выхожу, не глядя на него.

И делаю два шага, слыша, как хлопает дверь, а потом разворачиваюсь и возвращаюсь. Тяну дверь на себя под любопытными взглядами бабок всего двора, что сгруппировались на детской площадки.

Плевать.

- В одностороннем порядке договор так просто не расторгнуть, - сообщаю Лаврову с предельной любезностью, - и у меня есть расписка, Кирилл Александрович, в которой также указано, что я обязуюсь сидеть с детьми месяц, поэтому ничего вы аннулировать не можете. Завтра я приду в восемь.

Кажется, я переборщила и с правовыми формулировками напутала, поскольку Кирилл Александрович молчит, долго молчит, и на меня смотрит странно.

Разглядывает, словно первый раз видит.

И спрашивает, когда у меня уже спина начинает ныть от наклона, а я окончательно убеждаюсь, что наговорила глупостей и выгляжу тоже глупо.

- Штерн, ты совсем идиотка?! – он растягивает слова и, пожалуй, это даже не вопрос, а насмешливо-удивленное уточнение.

- Вы даже еще не знаете какая! – я копирую его выражение лица, гордо выпрямляюсь и, захлопнув дверь, ухожу.

Мне фиолетово, что он обо мне думает, и я все также не люблю детей, меня раздражают монстры-суслики и я не горю желанием с ними сидеть.

Вот только даже эти монстры не заслуживают четыре стены с утра до вечера в больничном кабинете и полное одиночество.

Я в этом уверена.