Глава 9

- А-а-а-а-а-а-а, - Ян завывает на одной ноте, старательно завывает.

И соседи снизу ему столь же старательно аккомпанируют по трубам.

- У-у-у-у-у, - продолжает дальше повторять алфавит суслик, когда я, удерживая одной рукой его голову, пытаюсь второй оттереть дурацкий грим с другой щеки.

Офигенно стойкий грим.

Ни водой, ни с мылом он стираться не стал, и купленные – до магазина, сверкая глазами, сгонял Кирилл Александрович – средства для снятия макияжа на любой вкус и цвет лишь слегка его размазали, ухудшив ситуацию.

Из неопознанного зеленого чудовища с желтыми глазами Ян стал… Гринчем. Об этом завороженно сообщает притихшая Яна, сидящая рядом с братом на стиральной машине в ванной. Ее отмыть тоже не получилось.

- Не, он Шрек, - я не соглашаюсь и переключаюсь на лоб, а Ян на протяжное: «И-и-и-и…»

- А, по-моему, больше на Халка похож, - вносит свою лепту от дверей Кирилл Александрович.

Он, к моему удивлению, даже почти не сердится, ибо смирился.

Кажется.

По крайне мере его бормотание: «ну хотя бы живы» вполне можно принять за смирение и осознание, что да, главное – все живы, а разнесенный в хлам дом, спаленная кухня или несмываемый красочный ужас – это уже второстепенные мелочи жизни.

- Или у суслика ветрянка, - глядя на гневно сопящую рожицу монстра, я смеюсь, - когда родители, не заморачиваясь, в зеленке полностью искупали.

- У нас однажды вызов был, - Кирилл Александрович ухмыляется, - дитё на себя полный флакон вылил и губы с языком все зеленые были, родители перепугались, что он ее напиться успел.

- И что? – я на миг оглядываюсь и даже Ян притихает, с любопытством слушая. – Посоветовали сфотографировать и наслаждаться зрелищем?

- Ага, - Лавров хмыкает, - он ее лизнул и пить не стал, ему видите ли не понравилось.

- Ну-у-у, - суслики тянут вместе и на дядю смотрят обиженно.

История их не впечатлила.

Меня же не впечатлили средства для снятия макияжа.

- Все, - я бессильно опускаю руки, - сдаюсь. Это несмываемо.

Оттолкнувшись от стены, Кирилл Александрович подходит ко мне, и сусликов мы меряем одинаково критичными взглядами.

- Через час Ника звонить будет, - хмуро сообщает Лавров и на мой недоуменный взгляд со вздохом поясняет, - моя сестра.

Мама сусликов?

- Ну звонить – не значить видеть… - бодро начинаю я.

Но Кирилл Александрович уточняет:

- По скайпу звонить.

- Значит видеть, - заканчиваю упавшим голосом.

И мы с ним уныло переглядываемся и снова смотрим на сусликов, а те, сложив руки на груди и гримасничая, показывают нам языки.

- Мама испугается, - зловеще сообщает Ян.

- Опять скажет, что ты за нами плохо следишь, - ябедничает Яна.

А лучший дядя, игнорируя мой взгляд, задумчиво информирует:

- Знаешь, у меня где-то мочалка была из сизаля.

- Это которая самая жесткая?

- Ага.

- А пенза есть? - я кровожадно предлагаю альтернативу.

- Наждачку можно поискать, - с энтузиазмом окликается он.

И глаза сусликов с каждым нашим словом округляются все больше, и улыбки медленно сползают с их бледнеющих лиц.

- Не надо пензы… - испуганно шепчет Яна, прикладывая ладошки к разрисованным щекам.

- И наждачки тоже, - сглатывает Ян.

Визжат они хором и, шустро лавируя, пытаются сбежать. Вот только Лавров их перехватывает поперек талии и поднимает, прижимая к себе. Ноги сусликов молотят воздух, вопят они радостно, хохочут.

И мой возмущенно-сердитый возглас вырывается раньше, чем я его даже осознаю:

- Кирилл Александрович, осторожней!

Они уже в коридоре, он их тащит под мышками, кружится и грозным голосом обещает позвать Мойдодыра для самых нечистых трубочистов. И от моего вскрика Лавров разворачивается, смотрит с удивлением, насмешливо приподняв брови.

- Штерн, я своих племянников никогда не уроню.

Он утаскивает их в гостиную, и счастливое повизгивание с рычанием раздается уже оттуда, а я смотрю на зеленый ватный диск, все еще зажатый в руке, и приваливаюсь к машине.

Большей дурой я себя еще не чувствовала.

Я люблю летние вечера на грани ночи.

Когда взбитая пыль оседает до следующего дня, уходят последние трамваи в депо, неспешно катятся полупустые автобусы, ветер приносит запах подступающей ночи и на бледно-желтом небе с алым закатом проступают серебристые звезды.

Город засыпает, растворяя суету мегаполиса.

А во дворе как всегда оглушительно пахнет жасмин.

И домой я не тороплюсь, бреду неспешно и торможу, видя на лавочке у моего подъезда человека. Он сидит, сгорбившись, натянув капюшон толстовки на голову.

Рядом лежит огромный букет роз.

Коричневых.

- Привет, - я останавливаюсь рядом с ним.

Он же вздрагивает и поднимает голову.

- Данька… - улыбается неуверенно, печально и привычным движением взлохмачивает и без того растрепанные волосы.

От идеальной прически ни следа, и он успел обрасти как бирюк.

- А я тут… тебя жду…

Лёнька вскакивает и снова взлохмачивает волосы.

- Зачем? – он выше, и мне приходится задрать голову и отступить на шаг.

От него умопомрачительно веет Kilian Straight to Heaven Extreme, который я подарила на Новый год, и мне хочется его обнять, прижаться, вдыхая личное успокоительное и афродизиак в одном флаконе.

- Данька, я не могу без тебя, - у него взгляд побитой собаки.

И обиды все враз забываются сами, и я тоже готова признать, что без него не могу, а если и могу, то как-то не так.

Плохо могу.

- Я кретин, Дань, и зануда. Формалист, совсем безмозглый тип и просто идиот.

- Самокритично, - я хмыкаю и обойдя его, сажусь на скамейку.

Касаюсь бутонов роз.

Настоящие.

Пусть и кажутся неживыми, и вблизи они бронзовые, а не темно-коричневые.

Лёнька уверяет, что они под цвет моих глаз. Я не спорю, пусть мама считает, что у меня глаза медовые, а Димка с папой отстаивают, что цвета балтийского янтаря.

Я соглашаюсь со всеми.

- Где ты их берешь? – проведя рукой по стеблю без единого шипа, поднимаю голову и смотрю на Лёню.

За те три года, что мы встречаемся, бронзовые розы – неизменный символ раскаянья, примирения и мучительной тайны, где Леонид Аркадьевич их достает в любое время года и суток.

- В большом городе, где столько домов и людей, что не всем хватает места хотя бы на маленький садик[1]… - Леня отвечает как всегда.

И моя улыбка появляется сама.

- Дурак.

- Знаю, - он выдыхает, садится вполоборота и прикладывает мою руку к своей щеке. – Простишь?

Будто у меня есть выбор.

На раскрытой ладони мне протягивают жвачку в синей обертке с красным сердцем и желтым буквами.

Любовь это…

- Мама там борщ приготовила и заразы, - я вздыхаю и капитулирую окончательно.

Сдаюсь на милость победителя.

И победитель победно и радостно улыбается все семь этажей лифта, пока я ворчу, что он бирюк и бомж, с которым невозможно целоваться, поэтому ласты свои в мою сторону протягивать будет только после бритья.

Но предательская улыбка меня выдает, букет роз все же падает на пол.

И до квартиры мы добираемся еще нескоро.

[1] Х.К. Андерсон «Снежная Королева»