Глава 27

Никита

Смотрю на это чудо с розовой сахарной ватой в руках и удивляюсь. Как можно радоваться таким мелочам? Искренне, неподдельно, всей душой. Как ей вообще удается проживать каждый день, будто последний? Стоит поучиться у малышки.

Та убегает вперед, потому что Волк скачет вокруг и пытается урвать кусок сладкого облака. Они беззаботно дурачатся, а я не могу отвести взгляда. Чувствую себя каким-то древним, унылым, запутавшимся. Нет во мне этой легкости, мысли загружены двадцать четыре на семь.

И только это мелькает в голове, Рада хватает меня за руку и тянет за собой сквозь толпу. Она что-то радостно кричит, но я, как завороженный, смотрю на светящиеся, почти синие в пасмурную погоду глаза, восторженную улыбку.

– Еноты! – визжит она, указывая пальцем вперед, на поляну. – Там еноты, глянь!

Бог ты мой, нужно сводить ее в зоопарк. И желательно где-нибудь в Барселоне. В нашем городском все довольно печально, но даже там Раде должно понравиться, судя по тому, как ликует от одного вида полоскунов.

Их владельцы устраивают целое шоу, заставляя бандитов прыгать, стоять на двух лапах и утягивать в тазик вещи зрителей. Купюру в пятьсот рублей, которую кто-то передает хозяевам в дар, тоже с усердием полощут в воде на потеху публике. Волку не по душе хвостатые – рявкает на них, а Рада одергивает друга. Наверное, не столько зверьки его беспокоят. Я вижу в почти человеческих глазах неприкрытую ревность. Он, как и я, не хочет делить Раду ни с кем.

Понимаю тебя, брат.

Мы до отвала наедаемся острым буррито. Рада выбирает мексиканскую кухню только потому, что парни на раздаче одеты в яркие сомбреро. После едем домой. Она зевает, Волк прикорнул на заднем сидении. Вымотались бедняги – смотрю на них и понимаю, что эта парочка растрогает кого угодно. Только нежные чувства обретают более темные оттенки, когда стопорюсь на пухлых губах, которые Рада облизывает кончиком языка в полудреме. Зараза!

Знала бы, каких сил мне стоит сдерживаться! Особенно когда ощущаю жар ее тела, вижу неприкрытое желание в глазах и невинную похоть. Именно невинную. Рада ведь еще сама не понимает, что творится с ней, поэтому не фальшивит. И это нереально подкупает. Хочу ее днем и ночью. Как пацан, с ума схожу. Но не могу спешить, с ней не могу. Нельзя трогать девчонку, пока не разберусь во всем и пока не сумею ее ото всех защитить.

Я никогда и ни за кого не боялся так, как за нее, и этот страх меня ужасает. Только представлю чудо в огромной меховой куртке и Волка на морозе, рыщущих в поисках бомбы или ублюдков, что ее заложили, плохо становится. Она же отчаянная в своем альтруизме.

Я никогда и ни за кого не боялся так, как за нее, и этот страх обостряет все чувства. Я ведь ничего подобного не испытывал. Я любил Лилю, но по-другому. Раду я… люблю? Не уверен, что можно уместить все в одном коротком слове. Не знаю, как обозвать тот фейерверк, что запускается в груди, стоит ей улыбнуться.

С Радой даже спорт отошел на второй план. Но нет, я не забил на тренировки, наоборот. Из-за непрерывного возбужденного состояния, которое с девчонкой не отпускает, приходится заниматься еще чаще и больше. Просто спорт теперь не затмевает все. Впервые я просыпаюсь с мыслью протянуть руку, обнять Раду или встать накормить ее косматого друга, а не бежать быстрее рассекать бассейн или круги наматывать по округе в наушниках. Ну а вечером хочу скорее вернуться к ней, сесть вместе за стол. Раньше никогда не любил долгие ужины, Лиля из всего устраивала церемонии. И нормальной еды не бывало. Если она готовила, то обязательно гаспачо, фрунчозу или веганское что-то – пафосное, с красивой подачей. Еще и не забывала напомнить, что училась у лучших поваров Нью-Йорка. Рада вчера сварила макароны по-флотски, и это было воистину великолепно.

Когда мы приезжаем домой, я аккуратно бужу ее, погладив по щеке. Малышка открывает глаза и в них первым делом проскакивает волнение или что-то вроде. Мне не нравится, я еще в начале вечера заметил, не было такого прежде. Может, расстроена, что я уезжаю? Нет, она и сама говорила, что расстроена, но, может, сильнее, чем я думал?

Этот отъезд у меня самого уже поперек горла стоит, но я и так сильно отсрочил его. И все равно не успел нормально с отцом познакомить, жаль. И с мамой – ей бы она точно понравилась. Хотя папа тоже ценит тех, кто пробивается по жизни сам, а в этом плане Рада любому фору даст. Но отец заехал лишь передать от нотариуса документы на квартиру в Москве – я продавать ее собираюсь.

Когда пригласил его зайти, тот отказался, спешил – вечно он спешит, так и жизнь мимо проходит. Сказал, успел заглянуть домой, спросил, что за девушка такая милая меня там ждет. Намекнул на Лилю, а я напомнил, что уже говорил о разрыве.

– Пап, я к ней не вернусь.

– Ты не зарекайся, чемпион, – он взъерошил волосы на голове, будто мне снова десять лет, – мы с твоей мамой перед свадьбой на целый год расстались. А сошлись, так и ты сразу появился.

Я разговор не продолжил, отец засмеялся.

– Ладно, я тоже всегда любил развлекаться с молоденькими.

Я знал. Все, кроме мамы, знали. И мне было неприятно это обсуждать.

– Рада не развлечение.

– Конечно, конечно, – бросил перед уходом.

А я смотрел ему вслед, только больше убедившись в том, как похожи они с Севой. Может, поэтому не выносят друг друга? Правда со стороны виднее.

Трясу головой, отбиваясь от назойливых мыслей. Что с отца взять? Он в таком мыле из-за предприятий. Ни разу за двадцать лет дела у него не были так плохи. Но говорит – справится, как всегда справлялся. Уверен, что Дроздовы и без нашего «долгожданного», по их словам, союза с Лилей помогут ему.

Выпускаю из машины Волка, тот садится на пороге. Знает место и всегда Раду ждет. Невероятно умная собака, если честно. Я открываю переднюю дверь, и девчонка радостно вытягивает ладошки вперед, как будто на руки просится. Тихо смеюсь, наклоняюсь ниже, а она тотчас обвивает меня ногами и цепляется за шею, будто никогда не отпустит. И не отпускала бы.

Утром надеюсь поспать дольше, но будит звонок. Сквозь сон слышу голос Рады и просыпаюсь в один миг, потому что он звучит очень взволнованно.

– Как? Куда? – не сдерживаясь, кричит в трубку, и я резко сажусь. Вижу слезы, текущие по щекам, и сердце в пятки проваливается.

– Что случилось?

– Волка… – задыхаясь в рыданиях, шепчет, – они хотят забрать его.

– Почему сразу не сказала? – спрашиваю, выслушав про отца.

Волка ее собираются перевести в другой город. По сути, без объяснения причины – просто по необходимости. И, оказывается, имеют право, потому что на бумаге эти собаки государству принадлежат.

Я удивлен и не очень. Методы понятные, отца хорошо знаю, но я не думал, что он против меня и близкого мне человека будет их применять. Вот чувствовал же, что слишком легко все далось, что слишком просто согласился он насчет Дроздовых, слишком спокойно отнесся к словам о Лиле.

Ей первым делом звоню. Мат трехэтажный стоит минут десять, но я добиваюсь правды. Конечно, это она нажаловалась моему отцу, про Раду рассказала. Представляю, в каком свете преподнесла все. А отец… он, получается, врал мне в лицо.

Я крепко целую Раду в губы, вытираю слезы и требую, чтобы прекратила плакать. Да, может, резко, но хватит. Я не позволю, она не будет реветь, пока со мной.

– Я все решу, просто жди.

– Но…

– Ты мне веришь или нет?

Рада молчит секунду, две, а потом ослепительно улыбается и напевает строку из песни «Я тебе, конечно, верю».

Я ухожу не обернувшись, иначе не отлипну от нее. Больно видеть мою сильную девочку такой разбитой. Она не должна плакать.

Грудь горит огнем, кулаки чешутся, голова кипит. Не стесняюсь навестить отца в офисе и послать куда подальше вместе с благими намерениями. А тот швыряет в лицо не только явное разочарование, но еще и папку – целое досье на Раду. И ее родителей.

– Если она им не нужна, тебе-то она на хрена?

Забираю документы, потому что они могу понадобиться.

– Не смей приближаться к Раде. И тем более говорить с ней об этом.

– А то что? Сыном мне быть перестанешь?

Я тебя собственными руками придушу, – думаю, но вслух говорю иное.

– Ты же в курсе, что я знаю все про твои офшоры. Не начинай войну, которую не сможешь выиграть.

– Пошел вон! – орет отец. – Неблагодарный…

Больше я не слушаю. Подумаю об этом потом, сначала закончу с тем, что важнее всего.

За рулем ловлю себя на мысли, что Рада не звонит мне, как просил. Не звонит полдня, пока мотаюсь по знакомым, ищу и нахожу каналы, подходы, круглую сумму и столько же сверху за услугу. Приходится поднапрячься. Не так легко выкупить обычную, казалось бы, собаку у государства. Я бы даже сказал, вообще непросто. Хорошо, Валера Романов помогает, он мне должен за последние победы – я столько часов убил, объясняя ему ошибки в технике. У того отец работает в структурах, о которых мы вслух не говорим, но через него дела идут быстрее.

До вылета остаются считанные часы, но я не дергаюсь. Впервые за долгие годы я совершенно спокоен, уравновешен, будто корабль зашел в тихую гавань. Потому что знаю – все делаю правильно.

Дома, едва захожу и закрываю за собой дверь, меня встречает Волк. Лает отчаянно, будто орет, что никуда не собирается ехать. Я прячу в шкафу, в нижнем ящике под вещами, документы, которые забрал у отца, а следом Рада сбегает по лестнице через ступень. Еле успеваю подхватить ее на лету, чтобы лоб не расшибла. Дурная.

– Осторожнее. Где пожар?

– Здесь, – трогает сторону груди, где прячется ее невыносимо огромное сердце.

Щеки красные, глаза стеклянные. Ревела. Кого она может оставить равнодушным? У меня с самого начала не было шансов устоять перед ней.

Протягиваю договор на Волка, она не понимает.

– Он твой. Теперь полностью и безвозвратно.

Рада не смотрит на буквы, а вскидывает голову и впивается в меня взглядом. Тело каменеет, мышцы напрягаются. Девчонка снова плачет, воздух ртом хватает, губы дрожат, но она цепляется пальцами за мои плечи. В таких тисках и помереть не грех.

– Ты продал душу дьяволу? – бормочет растерянно, а я смеюсь.

Плевать, чего мне это стоило, даже не вспомню после такого душераздирающего счастья в голубых глазах.

– Больше ничего от меня не скрывай. Слышишь?

– Хорошо, хорошо.

Она встает на носочки и целует лицо. А потом резко отшатывается назад.

– Ты же опоздаешь, у тебя билет! Езжай! И прости… ты должен быть там, в аэропорту.

– Уже не успею.

Нет, я должен быть именно здесь.

Подхватываю Раду, ее ноги мигом сцепляются за спиной. Телефон разрывается, но я бросаю его в прихожей и двигаюсь в сторону дивана. Эта девчонка всегда добивается своего.