Глава 29

Вез нас седой господин весьма солидного вида. Он был хмур и деловит, и что-то такое проскальзывало в скупых его движениях.

Недовольство?

Разочарование?

Он спешил, собирался спасти бестолковых студентов, а тут… его взгляд в зеркале заднего вида то и дело задерживался на мне. И, прячась от этого взгляда, я делала вид, будто сплю.

А что, девушка устала.

Перенервничала.

И уснула, благо имелось рядом подходящее плечо. Под конец я и вправду задремала. Чувствовала себя опустошенной, это да… только в пустоте я играла в прятки.

…От мамы прятаться надо под столом.

Под стол она заглядывает редко, а в шкаф и того реже. Я слышу шаркающие шаги и успеваю сжаться в комок. Закрыть глаза. Меня нет.

Нет меня.

И не было никогда. Она пройдет мимо и не заметит. Завалится на диван и будет лежать, лежать, пялиться в потолок пустыми глазами…

Нет.

– Вот ты где, паразитка! – ее рука с обломанными, обгрызенными ногтями хватает меня за ногу. И я молча пытаюсь вырваться, уползти, но мама сильнее.

Всегда сильнее.

Она тянет меня и…

– Тише, – тощие мамины руки с острыми локтями смыкаются, не оставляя надежды на побег. – Это я… тише… мы дома… дома мы…

У меня нет дома.

Еще когда была жива бабушка, имелся. Я там пряталась. Жила порой неделями, но все равно с глупым упрямством возвращалась в квартиру, где когда-то была счастлива.

На что я надеялась?

На чудо?

На то, что открою дверь и окунусь в аромат корицы? Мама по субботам пекла булочки с корицей… и услышу, как она напевает, а потом увижу папины тапочки, смешные и растоптанные, которые давно пора было выбросить, но он не позволял. Говорил, что только в них ноги не мерзнут.

Ложь.

У мага ноги не мерзнут.

– Тише, – сказала темнота, меня окружавшая, и перестала быть кромешной. – Это просто сон… он прошел…

Просто?

Не просто. Они чего-то хотят… Чего? Чуда? Чтобы я вернулась и исцелила?

Маму.

Отца… Айзека и вот Малкольма, который меня держит и баюкает, и пахнет от него потерянным шоколадом…

– Спасибо, – я наконец сумела выровнять дыхание. И сердце более-менее успокоилось. – Я… ничего не говорила?

– Ничего, – солгал Малкольм. И за эту ложь я была ему благодарна.

Так мы и сидели, пока я окончательно не проснулась.

– А… мы где?

– У меня, – он разжал руки. – Извини, но тащить тебя сонную к тебе показалось несколько неразумным…

И хорошо. Я бы не проснулась сама… не сразу…

Я помню эти сны.

И страх, и острое чувство собственной беспомощности. И крик, который застревал в горле. Мамино искаженное ненавистью лицо. Шепот ее:

– Это все из-за тебя… из-за тебя он ушел… ты была плохой девочкой, и я тебя накажу…

Наверное, если бы она била меня в реальности, я бы легче справлялась со снами. Но в реальности, за редким исключением, матери было на меня глубоко плевать.

– Спасибо, – я поерзала и осмотрелась, насколько позволяла темнота.

Большая комната. Большие окна. Шторы. Темный прямоугольник на темном же полу – ковер. Смутные очертания мебели. И кровать для двоих.

Я не трепетная девица, а что репутация пострадает наверняка, то у меня ее никогда не было, такой, которую стоило бы беречь.

Я вздохнула и поинтересовалась:

– Туалет у тебя где?

– Проводить? – в темноте Малкольм улыбался. Я не видела, но ощущала его улыбку, и это было… да, классно.

– Сама справлюсь…

Я выбралась из постели.

Надеюсь, у него тут полубезумные девицы не бродят?

Во второй раз разбудили меня голоса. Приглушенные, но близкие. Узнаваемые.

– Вам повезло, – этот вот определенно был незнаком. Неприятный какой-то. Высокий, тонкий, хотя определенно мужской. – Ты сам-то понимаешь, насколько вам повезло?

– Понимаю.

Малкольм.

И вновь я не вижу его, но чувствую настроение, не слишком-то хорошее. Вину его. И раздражение, которое бывает, когда понимаешь, что собеседник в целом прав, но вот соглашаться с этой правотой не хочется совершенно.

– Почему ты никого не предупредил? Почему не взял нормальную защиту? Почему?..

– Рай!

Ага, стало быть, настал черед с брюнетиком познакомиться…

– Мне плевать на эту девицу, будь она хоть трижды магом жизни… – а голосок дрогнул, и значит, не совсем чтобы плевать. Что, еще один хронически умирающий на мою недоученную голову? Везет же… – Но ты, Малк! Ты же… ты бестолочь!

– Офелия здесь.

– Знаю.

– И как давно?

– Она уже две недели как здесь…

– Что?

А комнатка хороша. В бледно-голубых тонах, с серебром. Темные панели. Полосатые обои. Пара картин морской тематики и длинный легкий тюль, перехваченный лентами с кистями. Синий ковер. Низкие разлапистые стулья. Стол, за которым только докторскую писать, не меньше. И бумаги на этом столе… подсматривать нехорошо, но… пока эти двое заняты, я гляну.

Интереса ради.

Я сползла с кровати, размеры которой позволяли с немалым комфортом устроить небольшую оргию, и потрогала ногой пол.

Тепленький.

И вообще в комнате жарко даже…

– И ты ничего не сказал?

– Не подумал, что это важно, – раздался скрип, будто что-то волочили по полу.

Итак, стол.

Ящики заперты, а то, что лежит наверху… схемы какие-то… а вот рунная решетка, где узнаю потоковый крест… похоже, наброски амулета… а это стихи, и отнюдь не заклинание. Надо же… Малкольм и не говорил, что пишет стихи.

Учебник.

Стопка тетрадей… атлас с пометками… и вновь рисунки, на сей раз узнаваемые – это предплечье, а вот зарубки на костях цветным карандашом, сколь понимаю, переломы или их следы… Ага… вот что-то посложнее, кисть, составленная будто из кусочков… сложный перелом?

На четвертом курсе практика… вот и дневник…

– Все рассмотрели? – этот голос спугнул, и листы выпали из рук, закружились, легли на ковер. Надеюсь, Малкольм их пронумеровал.

– Нет, – спокойно ответила я.

И взгляд выдержала.

А что, смотрели на меня многие и по-разному. Кто-то с сочувствием, кто-то с недоумением, а кто-то, вроде этого брюнетика бледнорожего, откровенно презрительно.

Я наклонилась и собрала листы.

– Любопытно?

– Любопытно, – вернув бумаги на место, я одернула короткую майку. – Тебе, как вижу, тоже?

Ага… а теперь разглядывает нарочито пристально, с этаким характерным вниманием. Ему, что ли, чего хорошего пожелать? Чувствую, с этим у меня проще, чем с чудесного рода исцелениями… И парень, похоже, что-то такое почувствовал, если вдруг отвернулся и сказал:

– Я, пожалуй, пойду…

– Иди, – разрешила я, усаживаясь в кресло. А что? Я тут в гостях, а там, помнится, просят чувствовать себя как дома… и нечего на голые колени пялиться, сама знаю, что ноги у меня хороши.

Домой я возвращалась в смятенном состоянии духа. Вроде бы мы с Малкольмом и не поссорились, но… он молчал.

Молчала и я.

Привет.

Пока.

Потом увидимся всенепременно. Удачи, и вообще… Не оставляло ощущение неправильности происходящего, но что с ним делать, я не имела понятия. А потому не делала ничего.

Собраться.

Добежать до клиники. И уже там, в тишине, наступившей после утреннего обхода, хорошенько подумать над случившимся.

Во-первых, брюнет не выглядел удивленным. То есть не мною, но самим фактом нападения… и стало быть, случалось раньше?

Или это я фантазирую?

Во-вторых, поездку мы не планировали. Я о ней никому не говорила, а Малкольм… он мог бы, хотя, полагаю, разговаривает он только со своими. И что получается?

Ничего хорошего…

Или…

Нас могли заметить в городе. Мы пару часов прогуливались по центру. И кто бы ни приготовил сюрприз, он успел бы доставить его в парк. И тогда понятно, почему ждали нас на обратном пути. Насколько я помню, возвращаясь к машине, мы так или иначе парк пересекли бы…

В-третьих, Офелия… первая горячая любовь и первое же разочарование, причем не только Малкольма. Спорю, брюнетику эта особа тоже серпом по яйцам прошлась. И Айзек… и такое возвращение… святая ее уверенность, что они с Айзеком всенепременно поженятся.

Было в этой уверенности что-то донельзя противоестественное.

Зачаровать сирену?

А та, в свою очередь…

Я поковырялась в ухе и, поняв, что в ближайшее время озарение мне не грозит, принялась за работу. Заполнить больничные карты. Сделать выписки.

Разложить лекарства.

Разнести по палатам. Выслушать жалобы, когда на здоровье, когда на погоду, а когда и просто так… на госпиталь, жизнь и звезды, вставшие раком, иначе отчего эта жизнь столь глубоко погана? Философский вопрос, сама бы хотела ответ получить.

Бабуля объявилась ближе к ночи. Мое дежурство в принципе заканчивалось в полдень, но как раз доставили женщину с обширным ожогом, и мастер Варнелия предложила остаться. Лечение ожогов – дело сложное, кропотливое, и я согласилась.

Потом был парень с топором, застрявшим в голени… и да, понимаю, что такое настоящее невезение.

Ребенок, собакой укушенный, причем, вероятно, бешеной… правда, ничего такого я не разглядела, хотя искренне пыталась. И мастер сказала, что ребенку несказанно повезло, но все равно записала на курс вакцинации…

К вечеру все посторонние мысли вымело напрочь. Помнится, я добрела до ординаторской, где и рухнула на диванчик. И сидела, глядя в стену… Последнюю четверку – идиотов, решивших, что если артефакт старый, то и разряженный, – только перевезли в постоперационную. Мастер отработала троих, а последний… шансы у него были невелики. Я знала, что могу помочь.

Я хотела.

Я…

Не сумела.

Дар, который якобы был во мне, вдруг замер, застыл, словно треклятый камень под сердцем. Ни сдвинуть, ни… я звала, умоляла, требовала. Я представляла, как сила уходит из меня к этому бедолаге, у которого половина головы превратилась в месиво, и…

Пустота.

– Бывает, – сказала мастер, отпуская остановившееся сердце. – Мы не всемогущи.

Да?

А недавно мне говорили обратное. Лгали, выходит?

Я закрыла лицо руками и сидела, сидела… я так хотела, чтобы этот человек жил, чтобы… А вместо этого просто наблюдала, как он умирает… Проклятье!

– Я же говорила, девочка, что не стоит переоценивать свои силы, – этот голос заставил очнуться.

Бабуля.

Откуда взялась?

Пришла, очевидно. И вряд ли для того, чтобы заключить нелюбимую внучку в теплые объятия.

– Уходите, – я была не в настроении для вежливых бесед.

– Деточка, тебя не учили, что говорить в подобном тоне по меньшей мере неприемлемо? – она щелкнула пальцами, и в комнате стало тихо.

Надо же, а я прежде и не замечала этих звуков: рокот воды в трубах, чьи-то шаги за стеной, голоса, когда громкие, а когда на грани слышимости. Ругань и смех. Дребезжание тележки, на которой развозили ужин. Песня заунывная…

В этой тишине же было слышно собственное мое дыхание, частое, поверхностное.

– Возьми, – бабуля протянула платок.

– Спасибо, обойдусь, – я вытерла глаза рукавом. А что, мы дикие, манерам не обученные, такими и останемся… а вот брать платок у человека, который определенно знает, что отрава бывает разною… Нет, воздержусь.

– Ты меня боишься.

– Опасаюсь, – не стала спорить я.

А ведь красива.

Этакой элегантной красотой, для которой время – лишь приправа. Подумаешь, слегка заострились черты лица или поплыла линия подбородка. А пара морщин, право слово, такая мелочь…

Темные волосы.

Темные глаза.

Темно-зеленый шерстяной костюм. Из украшений – тоненькая цепочка…

– Что вам от меня надо? – я чувствовала себя… жалкой? Да, отчасти. А еще чужой. Я пыталась найти в себе хоть какие-то родственные чувства, любовь ли, ненависть, а вместо этого… пустота.

Вот умерший парень – это было важно. А эта… придет и уйдет.

– Что ты наговорила Мелиссе?

А… значит, дело в моей бедолажной сестрице, у которой не хватило мозгов держать мои откровения при себе? Ладно бы с мамулей переговорила, но к старухе зачем лезть?

Или это не она?

Дражайшая мачеха обеспокоилась? Поздновато, да, но…

– Деточка, – платок не спешил убраться в сумку. – Ты не осознаешь, куда лезешь… если ты рассчитываешь…

– Я рассчитываю, что вижу вас в первый и последний раз, – нос чесался, и я его почесала, чем заслужила неодобрительный взгляд. – И Амелию… и Мелиссу… мне с вами делить нечего. А что вы там наворотили… вам воздалось и воздастся. Свыше. Правда…

Я склонила голову набок.

Проклятый дар очнулся? Именно теперь… где он был, когда я действительно нуждалась в чуде…

Я ведь вижу.

Маги живут дольше обычных людей… и по меркам их моя бабуля не так уж стара. С другой стороны, замуж она вышла поздно, до последнего подыскивая подходящую партию. И родила еще позже, подорвав родами хрупкое здоровье…

Я вижу ее болезни.

Спираль памяти.

И на дне – простуда, подхваченная ею еще младенцем… горячка… и силы, которые вливали по капле, а потом, отчаявшись, и потоком… эти силы наполняли хрупкое тельце, одновременно исцеляя и разрушая. Любопытный эффект…

Некоторые повреждения восстановились, а вот другие… крохотная дисинхронизация основных потоков, которая увеличилась после родов…

– Деточка, – холодные пальцы вцепились в подбородок. – Я повторяю, тебе стоит замолчать…

– А вам показаться врачу, – я моргнула, избавляясь от наваждения. А ведь хотелось поправить… это просто… всего-то и надо – стабилизировать поток, уменьшить отток энергии.

Она всегда жаловалась, что дар ее, потенциально огромный, так и не раскрылся до конца. И что силы у нее оказалось куда меньше, чем у родителей, и что сложные заклятья давались плохо, поскольку сила эта была нестабильна…

Была.

И есть.

Это как труба с водой… напор имеется, но пара дыр, утечка – и вот уже вместо фонтана получаем ручеек, а заодно и болотце. Сила ее, растекаясь по телу, его же уродовала… Вот кости с признаками раннего артрита. Руки еще не болят, но ноют, предупреждая, что недалек тот день, когда…

Истончившиеся стенки сосудов.

Уплотнения в печени. И деформация капилляров в почках… изменение кишечного эпителия… с животом она мается давно, и еще тогда, в юности, ее убедили, что вся проблема в излишней ее чувствительности. Надо лишь диету соблюдать.

Овсянка, она полезная…

Не настолько.

Язвочки покрывали и желудок, и кишечник… поджелудочная раздулась, а желчный пузырь скукожился… и приступы ее мучают регулярно, а лекарства помогают плохо.

Я бы могла.

Наверное.

Но зачем?

Эта женщина помощь примет, но добрее не станет. Даже если я излечу ее чудесным образом – а тому парню чудо было куда как нужнее, он лишь жить начал и не успел испоганить ни себя, ни мир окружающий, – она не проникнется ко мне благодарностью. И в слезы не ударится. Не обнимет. Не раскается…

И уж точно не пойдет в Совет с покаянием.

– Вам жить осталось пару лет, – я отстранилась. – И приятными эти годы не будут… а что до остального, то… это на вашей совести. Прошлое не перекроишь, да и не думаю, что надо. Мелисса… ну солгите ей что-нибудь… она поверит. Она вам привыкла верить и потому будет рада, если вы дадите правдоподобное объяснение…

А духи у нее хорошие.

Мягкие.

Обволакивающие. И от запаха этого кружится голова… и прилечь тянет, отдохнуть, только что-то мне подсказывает, что желание это противоестественно.

Я лечу.

И танцую в полете.

Я всегда хотела крылья, чтобы взяли и отросли чудесным образом. Тогда я бы забралась на крышу нашей двенадцатиэтажки и взмахнула ими… все бы удивлялись, но мне плевать на всех, я бы шагнула вниз, но не упала, а улетела далеко-далеко…

– Ты сама не понимаешь, что говоришь… – этот голос, что мурчание кота.

Кошки искренни.

Это собаки в большинстве своем лицемеры, а кошки искренни… И надо остановиться. Отрешиться от запаха и голоса, и от бумаг на коленях, от ожога на ладони. Короткая боль отрезвляет.

– Подпиши, девочка, и будешь счастлива… – бабуля держит меня за руку, не позволяя разжать пальцы. А в пальцах – то самое резное перышко.

И боль – это хорошо.

Я цепляюсь за нее, как утопающий за соломинку. Я заставляю нервные окончания вспыхнуть… Я так могу? Оказывается, могу. Только силу бы еще рассчитывать. Руку сводит судорога, и такая, что я чувствую, как трещат кости.

Спокойней.

Но боль и вправду помогает.

– И что это было? – Мой голос сиплый, и говорить тяжело. Язык свинцовый, а губы из ваты. И рука ноет обиженно, крохотный укол расползается длинной рваной раной. Та хотя бы не кровоточит, но… кожа краснеет и пузырится.

Кажется, ожог.

Я о таком читала, и вот… сила воображения, мать его… спасительная.

Я одной рукой сворачиваю листы: позже прочитаю, в какую такую кабалу едва не запродалась.

– Знаете, – перо тоже поднимаю и протягиваю бабуле. – Сдается мне, что все это охренительно незаконно.

– Не выражайся…

– Ну да, выжигать другим мозги – это нормально, это леди могут, а вот сказать «жопа» – уже не комильфо.

Она поморщилась.

– До чего ты отвратительно упряма…

– Какова уж есть, – странное дело, но злости я не ощущала. Сложно злиться на человека, которому не так много осталось. И что с того, что этот человек сам о том не знает.

Или знает?

Догадывается?

– Деточка, – бабуля не выглядела ни удивленной, ни… разочарованной? – А теперь, похоже, настало время познакомиться нормально… давай сюда руку… не переживай. Силой своей и жизнью, именем рода клянусь, что больше не буду оказывать прямого или опосредованного воздействия на свободу воли…

На пальцах ее вспыхнул огонек.

Но…

– Или позвать мастера Варнелию? Боюсь, она несколько занята… день выдался беспокойным.

Она сама взяла меня за руку, сдавила запястье и вытащила связку камней.

– Такое удивительное упорство… узнаю моего сына… к сожалению, остальным оно не передалось… ты видишь во мне зло…

– А на самом деле вы добрая, просто день не задался?

Рука онемела.

А крупный камень, который бабуля прижала к моей ладони, полыхнул алым светом. Впрочем, свет этот скоренько впитался в кожу, и краснота прошла, а с нею и препротивный зуд. Пузыри, начавшие было наполняться жидкостью, тоже исчезли.

И рана затянулась.

Чудеса магии.

– Я хороший артефактор… и, пожалуй, если бы в свое время мне хватило силы духа отстоять свое право быть просто хорошим артефактором…

Она погладила мою ладонь.

– Мы учились разному, деточка… ты – выживать, а я – заботиться о роде…