Глава 34

Мастер Варнелия отступила от пациента, которого формально больше нельзя было считать пациентом. Парень был здоров настолько, насколько вообще может быть здорова мужская особь его возраста.

– И?.. – санор Альгер приплясывал от нетерпения.

– Если вы рассчитываете его допросить, то зря… – она устала.

Она безумно устала не столько физически, сколько морально… вся эта история.

И ощущение собственной беспомощности. Никчемности даже.

Она полагала себя великолепным целителем? Быть может, но… к чему учиться годы, практиковать, искать и находить, ошибаться и подниматься, исправлять ошибки, если кто-то может прийти и просто сотворить чудо.

А этот парень и был чудом.

– Он считает себя школьником, и… это большая удача.

– Для кого? – санор Альгер не скрывал сарказма.

– Для него. Вчера я бы сказала, что он останется на уровне трех-четырехлетнего ребенка… повреждения были необратимы.

– Казались необратимыми?

– Были, – подчеркнула мастер Варнелия. – Именно что были, и… вам стоит поблагодарить девочку.

– Всенепременно.

Прозвучало это как-то… не слишком благодарно.

Плевать.

Она вышла из палаты. В коридоре было довольно-таки людно… первый курс, и второй… и третий, кажется, отметился. Хорошо, что старшеньких это повальное увлечение мальчиком минуло. Или… конечно, они появятся позже, в блеске собственного таланта и величия…

Раздражение росло.

Накрывало волнами, не оставляя времени для передышки, и мастер Варнелия велела себе молчать: заговорит и точно сорвется, а ей надлежит пример показывать. Спокойствия. Сдержанности и здравого смысла. Последнего осталось мало.

Она взмахом руки разогнала девиц, впрочем, не сомневаясь, что далеко они не уйдут. И стоит скрыться, как немедля слетятся к палате.

Охрану поставить, что ли?

– Доброго дня, – Рай смотрел настороженно и в подушку вцепился обеими руками.

– Как самочувствие?

Цветы.

И снова цветы.

Опять цветы… ей столько не дарили, сколько этому оболтусу, заслуга которого лишь в смазливой физиономии и правильной семье… Злые мысли, ох злые… надо отпуск брать, и лучше, если за пару лет сразу. Она заслужила. И поездку на гейзеры. Говорят, зимой там на удивление красиво…

Тедди взять…

Сам он пригласить не додумается…

А с другой стороны, зимой на гейзерах весь высший свет пасется. И отдых выйдет сомнительным.

– Спасибо, хорошо, – он вздохнул и поерзал, отложил подушку, но потянул на себя одеяло, прикрывая острые колени и тощие ноги, покрытые темными волосами. – А… можно, я домой пойду?

– Надоели? Руку дай.

Он молча протянул костлявую руку… а вот похудел он прилично, что и понятно. Несмотря на подпитку извне, восстановление потребовало немалой энергии. Вот и получилось… ничего, были бы кости, а мясо, как любила говаривать бабка, нарастет.

– Еще как… я хорошо себя чувствую… очень хорошо… я и бегать могу, и прыгать… на голову стану, если поможет, только отпустите!

Сердце колотилось. А вот… в остальном все было неплохо.

– Иди, – смилостивилась мастер. – Но каждое утро чтобы здесь… и вечер… и никаких больше… Ясно?

Он вздохнул и голову опустил, изображая раскаяние. Именно что изображая.

Подростки.

Считают себя бессмертными.

И говорить что-то бессмысленно, тем более когда сказать особо нечего.

– Спасибо вам, – парень бодро сполз с кровати, впрочем, не выпуская из рук одеяло, которое он попытался обернуть вокруг бедер. – А… может, скажете, чтобы одежду принесли… мою… пожалуйста.

Скажет.

Все им скажет. И не только им…

Часом позже мастер Варнелия скинула туфли, которые пусть и были новыми и красивыми, но натирали безбожно… а ведь когда примеряла, казалось, что в туфельках этих она бабочкой порхает… хромоногой. Ох… и ноги вытянуть… и откинуться, лечь бы вовсе, но нельзя, через час на смену заступать… смену, конечно, передать можно, все поймут, но…

– Ты спала сегодня? – Тедди знал, где ее найти.

И явился не просто так, а с термосом и темно-лиловой коробкой, на которой переливалась золотом эмблема лучшего в городе ресторана.

И не спала.

Не ела.

И вообще, сидит тут она, позабыта, позаброшена, и только одному человеку есть дело до ее самочувствия. Остальные слишком заняты.

Жалость к себе переполняла.

Это от усталости.

Истощения.

И жизни, которая с самого начала не заладилась… надо было замуж выходить, примерять семейные бриллианты и роль светской красавицы… сейчас бы почивала на перинах, наслаждаясь эклерами и возможностью ничего не делать.

– Плакать будешь? – Тедди протянул платок, а потом сел рядом, сунул под спину Варнелии подушку и, положив ее ноги себе на колени, стал разминать ступни.

– Буду.

– Горько?

– Очень. И истерику устрою.

– Устраивай, – разрешил Витгольц.

Он был осторожен, нежен даже, и боль в ногах уходила, а с нею и общее напряжение.

– Я никчемный целитель, – сказала Варнелия.

– Ага…

– Они бы оба умерли… Рай – под утро… а второй мальчик… лучше смерть, чем такое… существование… И я ничего не могла сделать, понимаешь?

– Понимаю. На вот, – он дотянулся до коробки и поставил рядышком. – У них сегодня свиные уши с чесноком… я решил, что ты будешь не против. Есть еще профитроли с креветками и острым соусом… канапе… я сказал, чтобы всего положили, а если свиные уши не понравятся…

– Ты слышишь, что я говорю? – она легонько пнула Тедди.

– Слышу. Ты кчемный целитель, если хочешь знать. А в остальном… да, девочка маг жизни, но завидовать этому все равно что завидовать солнцу, что оно светит. И не факт, что сам процесс доставляет солнцу удовольствие.

Она вздохнула и вытащила из коробки креветку на шпажке.

Сладковатая.

И острый соус будет очень даже к месту. И в остальном… жизнь перестала казаться столь уж поганой.

– Ее силы не хватит на всех. И глупо ее расходовать на то, с чем справится обычный целитель.

Чувствовать себя обычным, пусть и демонски хорошим целителем было обидно.

До слез почти.

Но плакать над креветкой как-то… воспитание не позволяло?

– Помнишь того мальчика в прошлом году? Ты не смогла помочь и сказала, что отдала бы жизнь, если бы это его спасло… или в позапрошлом… или… а сколько таких мальчиков еще будет? Или девочек? И других людей, которые останутся живы, а с тебя высшие силы ничего не потребуют взамен?

Разве что самолюбие унять.

Варнелия вздохнула и сказала:

– Ты хороший… возьми меня замуж.

– Хоть сегодня.

– Сегодня не выйдет… моя смена и обход опять же… еще Фред требует выяснить, что за гадость у парня в крови и где ее варят. А вот завтра с утра… только с тебя свадебное путешествие.

Мастер Варнелия поерзала, пытаясь припомнить, чему еще полагалось быть на свадьбе.

– И торт.

– Обязательно.

– Экипаж… платье… нет, без платья как-нибудь… на гейзеры хочу, только там сейчас все почти… будет людно, шумно и сплетни опять же…

Главное, на душе посветлело. А свиные уши с чесноком оказались не так уж и плохи.

На сей раз пробуждение было мучительным.

Болела голова.

Не просто болела. Она раскалывалась и ныла, причем каждый осколок на свой лад. Затылок налился острой горячей болью. Виски кололо. Лоб тянуло. А челюсти сводило, хотя прежде я на зубы не жаловалась, но возникло препоганое ощущение, что стоит коснуться их языком, и они посыплются.

Стон был непроизвольным.

– Пей, – велели мне, прижимая к губам что-то металлическое и холодное. Причем прижимали без всякого пиетета, и опасения мои насчет зубов лишь усилились.

Рот пришлось открыть.

Тягучая жидкость потекла в горло, и мне оставалось или глотать, или захлебнуться ко всеобщей радости. Впрочем, в желудке жидкость согревалась, раскалялась и щедро делилась теплом.

Боль… нет, не уменьшилась.

Сконцентрировалась в области затылка, свернулась этаким горячим шаром. Зато зубы перестали ныть, и вообще лучше один шар, чем вся голова.

Осмелев, я открыла глаза и застонала.

Свет был ярок.

Мир резок.

И вообще, сдохнуть бы, но кто ж позволит…

– Как вы себя чувствуете? – заботливо осведомился господин в сером костюме. Черт, имя его напрочь из головы вылетело, а копаться, расковыривая огненный шар, я точно не стану.

Побудет анонимом.

– Сами как думаете? – проворчала я.

Каждое слово отдавалось эхом в висках. Очаровательнейшее ощущение.

– Думаю, не слишком хорошо. Впредь вы должны быть аккуратней, Маргарита. И понимать, что ваша ценность несоизмеримо выше жизни отдельного пациента.

Ага… вот прям осознаю и проникнусь.

На хрен.

Всех.

Настроение было не просто поганым. Хотелось кого-нибудь убить. Или проклясть. Или…

– Корона несказанно благодарна вам за исцеление санора Гирраха…

Это про кого он?

Хотя вариантов немного, и зуб даю, который в челюсти держался крепенько, что не про Марека. Брюнетик у нас непростых кровей… а Мареку, стало быть, я должна была позволить скончаться… на него насрать…

– И не сомневайтесь, что ваши заслуги будут оценены по достоинству…

Не сомневаюсь.

Покоя дайте… хотя… если дадут тысяч пять, то хорошо… или десять… сколько ни дадут, все чудесно. Деньги мне нужны…

– Чего вам от меня надо? – просипела я, пытаясь присесть.

– Убедиться, что вашему благополучию ничего не угрожает.

Ага… а еще погладить по голове, подоткнуть одеяльце и колыбельную спеть, чтоб уж наверняка… и с ложечки, чую, кормить будет, если возникнет в том нужда…

– Идите на хрен…

Как ни странно, но анонимус послушался.

Правильно, я ж в том состоянии, когда за себя не отвечаю…

Благодарность короны обернулась приличной суммой в сто тысяч талеров. Честно говоря, представляла я ее себе весьма абстрактно, поскольку в жизни не имела такой кучи денег. Я повертела чек, выданный мне санором Альгером, и сказала:

– Спасибо большое.

Нет, а что еще?

– Всегда пожалуйста… надеюсь, впредь вы все же проявите большую осмотрительность.

Ага.

Всенепременно.

Папой клянусь, чтоб ему икалось… с другой стороны, не знаю, выйдет ли из меня маг жизни и вообще какой-никакой маг, но на безбедную приличную жизнь я уже заработала, что приятно.

– Скажите, а что там произошло?

Я не слишком рассчитывала на внятный ответ, а потому не удивилась, когда санор произнес:

– Простите, но это следственная тайна…

Точно. За семью печатями. Ну ладно, играть в разведчицу я не стану, и без того есть чем заняться: я опять здорово отстала от группы. И не то чтобы опасалась теперь отчисления – подозреваю, меня не отчислят, даже если я вовсе забью на учебу, но вот рассчитывать лишь на собственный ненадежный дар весьма неумно. Знания, они лишними не бывают.

В общежитии ничего не изменилось.

Та же комната.

Те же пятна сырости. Тот же холод и неприятный запах, пропитавший камни. Наледь на подоконнике, хорошо хоть, с той стороны, и ледяные узоры на стекле.

Недружелюбные соседки, которые, завидя меня, демонстративно отворачивались.

Шепоток в столовой.

И молчание, которым встретила меня моя группа. А и насрать…

– Привет, – я подняла руку. – Соскучились?

Моя старая знакомая блондиночка, за время учебы несколько подрастерявшая лоск, прошипела что-то, наверняка приветствие. Люблю людей: сама вляпалась, а виноватой я оказалась. Впрочем…

Учеба.

Лекции.

Практикум по диагностике, который я благополучно и ко всеобщему удовольствию провалила, поскольку упрямый мой дар отказывался работать на манекене. Он чувствовал пластик, дерево и клубок заклинаний, которые придавали манекену сходство с пациентом, и остальным хватало, а я…

Я убедилась, что себе верить нельзя.

Снова лекция.

И снова практикум, на сей раз по плетениям первого порядка, которые я знала неплохо и даже сумела изобразить что-то, достаточное для минимальной отметки. Неодобрительный взгляд мастера Хоннора, который даже вынырнул из обычного полусонного состояния, чтобы высказать, сколь бесталанные ныне студенты пошли.

А что… потерплю.

Обед.

Госпиталь.

Марек, который по-прежнему находился в палате, хотя искренне не понимал, что он здесь делает… Мастер Варнелия.

Витгольц, пытавшийся Марека разговорить. Нет, он не использовал магию, он принес местный аналог шахмат и выстраивал партию за партией, расспрашивая Марека о жизни его былой. И тот рассказывал, охотно, искренне, удивляясь тому, до чего, оказывается, опасны некоторые магические эксперименты…

Именно это ему и сказали.

Эксперимент.

Неудачный.

Потеря памяти побочным эффектом. И дар, который почти потух, но это временно… Год-другой, как раз достаточно, чтобы подготовиться к поступлению.

Смотреть на них было неожиданно больно. И пусть Марек, избавившийся от своей ненависти, был почти счастлив, искренен и весел, как может быть искренен и весел подросток, все равно меня не покидало ощущение, что я лишила его чего-то невероятно важного.

– Ты сделала больше, чем кто-либо, – Варнелия понимала меня, пожалуй, лучше, чем остальные. – Его мозг разрушался, и здесь мы были бессильны… он бы выжил, но в каком состоянии?

Я это понимала.

Я помогла, спасла, и все такое. Я просто оказалась рядом. Остановила то безумие на полигоне и, быть может, вообще подвиг совершила, которого от меня не ждали.

Но на душе было тошно.

А как справиться с этой тошнотой, я не знала. И потому ушла в работу, благо в клинике ее всегда хватало.

Сортировка перевязочного материала.

Стерилизация.

Папки с личными делами, которые надо привести в порядок. Выписки. Подготовка зелий первого уровня, к более высоким меня не допускали.

Переучет постельного белья…

И шкафы с лекарствами, где порядок не наводился уже пару десятков лет… нет, не основные, в основных он был идеален, но вот средства длительного срока хранения… И недовольная старшая сестра милосердия, которой не по вкусу пришлась моя инициатива. Но что она могла против Варнелии?

Ей оставалось хмуриться и шипеть в спину.

Плевать.

Пусть и проклинают, но…

Он нашел меня между шкафами. Я как раз раздумывала, сумею ли достать бутыли с верхней полки так или все ж стоит прогуляться за лестницей.

– Доброго дня, – брюнетик выглядел истощавшим, но весьма бодрым и донельзя мрачным. Последнее, как полагаю, было естественным его состоянием.

– И тебе доброго, – я поднялась на цыпочки и вынуждена была признать: без лестницы не обойтись. Крайние склянки я сниму, а вот с дальними придется повозиться. – Если пришел сказать спасибо, то всегда пожалуйста…

– И это тоже. Моя семья несказанно благодарна тебе за участие…

Ого, а по тону судя, он меня проклинает, а не благодарит. Впрочем, чего еще ждать от мажора. Небось полагает, что, если бы не я, спасения не понадобилось бы.

– Ага… я тоже несказанно благодарна, что они несказанно благодарны, и вообще… бутылку сними.

– Что?

– Бутылку, – я указала на полку, где бутылок этих было с полдюжины. И главное, тяжеленные, темного стекла и наверняка без этикеток. – Сними. Пожалуйста. Я не дотянусь, а за лестницей лень идти, но если ты сходишь, тоже будет неплохо.

– Ты наглая, полукровка.

– Какая уж есть.

Нет, почему, когда человек, вместо того чтобы краснеть и мямлить, прямо говорит, что ему нужно, он вдруг становится наглым? А лепетать, значит, и ножкой паркет шкрябать – это, выходит, нормально?

И вообще…

Хорошее воспитание нужно, чтобы одним людям было удобней пользоваться другими. Это я уже давно усвоила…

…Хорошая девочка Лена из седьмой квартиры каждую неделю бегает Софочке в аптеку.

И в магазин.

И в поликлинику ее провожает. И приходит, чтобы выгулять Софкину псинку, а еще порой печет пирожки и вздыхает, как ее задолбало это… только смелости не хватает Софку на хрен послать, как я это сделала. Как же… воспитание, мать его.

Вот и у брюнетика оказался тот же недостаток. Я ему не нравилась. Настолько не нравилась, что челюсти сводило от раздражения, но бутылек он снял.

И второй.

И третий.

И все шесть, одинаковых, что близнецы.

Почти одинаковых. Было в них что-то…

– Я хотел бы настоятельно порекомендовать тебе, полукровка, не строить планов на Малкольма…

– Хорошо.

– Что? – по-моему, подобного поворота он несколько не ожидал.

– Хорошо, говорю. Планов строить не буду. Я вообще замуж не собираюсь.

Неправильно.

И этаким дежавю неправильность легкая, едва уловимая. А потому никак не могу понять, в чем же дело. И этот еще отвлекает. Стоит. Сопит. Руки на груди скрестил. Тоже мне, статуя скорби мировой… и осуждения. Хотя не понимаю, я же с ним согласилась, а все равно…

– Твое присутствие мешает.

– Ага…

Одинаковые.

Каждая на литр, может, чуть больше. Стекло темное. Пробки плотные, тоже заплывшие… или нет? У пяти, а в шестой выделяется. Светленькая. Чистенькая… и сидит хоть и плотно, но не настолько, чтобы не вытащить.

И пыль.

Те пять успели обзавестись серой пушистой шубкой, а эта вот… будто протирали.

Интересно.

И… чую задницей, я опять во что-то вляпалась.

– Слушай, – я повернулась к брюнетику и руки за спину спрятала. – А ты в зельях хорошо разбираешься?

Малкольм вот точно разбирается, но…

Малкольма под рукой нет, а этот имеется. И тоже старшекурсник, а основы зельеварения входят в общую программу. Надеюсь, при его снобизме брюнетик считает, что учиться надо на отлично.

Выражение его лица говорило, что он желает послать меня лесом, но… хорошее воспитание – оно такое, заставляет людей делать то, что им не по вкусу.

– Глянь бутылочку, – я подвинула ту, которая с белой пробкой. – Пожалуйста.

А что, сказать мне несложно.

Сама же я взяла бутыль с темной пробкой, выковырять которую получилось не с первого раза. Увы, усилий оно не стоило. Внутри оказался самый обыкновенный деготь, смешанный с овсяным настоем и, кажется, мятной эссенцией. Ее, полагаю, добавили исключительно в попытке облагородить кожную мазь. Попытка, сразу скажу, не слишком удалась.

Сколько эти бутылки стояли?

Дегтем, если помнится, уже лет десять никто не пользовался, существовал с десяток куда более простых и эффективных средств для лечения кожных заболеваний. Так что мазь успела и настояться, и протухнуть и теперь изрядно пованивала.

Правда, мятные нотки в этом смраде ощущались, добавляя свою прелесть.

Я чихнула и потерла нос.

– Ну? – поинтересовалась у брюнета, застывшего с бутылью в руках. Вид у него был…

Странноватый.

Бледный.

Лихорадочный… и пот проступил на лбу… и, кажется, у него хватило дури попробовать… да, зря я надеялась, что снобизм помогает в учебе.

– Эй, – тихонько позвала я и, дотянувшись до брюнета, ткнула в него пальцем. – Ты живой?

Живой.

Сердце колотится.

И с энергией что-то… бурлит он внутри, будто чайник, того и гляди взорвется. Ох ты… адреналин шпарит. Надпочечники выплеснули его столько, что странно, как вообще сердце выдерживает. И что бы ни было в той бутыли, для здоровья оно явно не полезно.

– Ладно, – примиряюще сказала я. – Ты тут постой, а я пока… пока схожу. В туалет. Очень, знаешь ли, захотелось…

Смотрит.

На меня.

Сквозь меня… и под взглядом этим не слишком уютно… более того, откуда-то взялось ощущение, что с меня сейчас шкуру снимут… в прямом смысле слова.

Он наклонился.

Поставил бутыль. Аккуратно закрыл пробкой… Движения были медленными, очень осторожными, словно он боялся, что не справится с собой.

– Так я…

Я пятилась.

Он смотрел.

Смотрел и…

– Беги, – сказал он, растягивая губы в резиновой улыбке.

Уговаривать меня не понадобилось. Развернувшись, я кинулась к лестнице. А заклятие ушло в стену, и стена эта, вздрогнув, плюнула в меня штукатуркой.

Твою ж…

– Помогите! – мой визг утонул в тишине.

И вспомнилось, что время-то позднее, что из людей здесь – тихие целители, большей частью студенты, а дежурный мастер наверняка устроился в комнате отдыха и дремлет. И даже если не дремлет, что он может противопоставить слетевшему с катушек деструктору.

Мамочки…

До лестницы я добралась. И, воспользовавшись перилами – широкие, дубовые, давно мечтала прокатиться, – съехала на второй этаж… И чернота, которая поползла по перилам, почти не напугала…

Совсем не напугала.

И пепел под ногами.

– Стой, тварь! – рев за спиной заставил вздрогнуть и прибавить шагу.

Тварь я или нет, дома подумаю, а теперь…

Палаты.

В палатах больные люди…

– Назад! – рявкнула я на излишне любопытную тетеньку, которой вздумалось проверить, кто ж это вечером тихим разоряется. – Закрыться и не высовываться…

Брюнетик взвыл.

Он спускался.

Медленно так, будто и не человек – игрушка заводная. Только, чуется, завода надолго хватит… бутылочка, мать его… кто ж просил прихлебывать… а если бы яд… лучше бы яд. С ядом я, глядишь, и справилась бы…

– Тварь… – отчетливо произнес он, вытягивая руку, на которой бултыхалось что-то такое, зеленое, полупризрачное и явно недоброго плана.

Тетенька, на меня смотревшая с упреком – ага, не в мои юные годы солидными дамами командовать, – тоненько взвизгнула и скрылась-таки в палате. Надеюсь, додумается дверь подпереть, хотя бы тем же комодиком.

Я икнула.

Так… думай, Марго… думай…

Зеленое марево шлепнулось и с шипением растеклось по ступеням, от которых повалил дымок. Вариант подойти и швахнуть по голове чем-нибудь тяжелым я отбросила сразу. Во-первых, тяжелого ничего нет. А во-вторых, вряд ли меня подпустят столь близко.

Бежать…

Ниже палаты с тяжелыми.

И приемный покой. Отделение интенсивной терапии и операционные… и мало ли кто там… я, конечно, эгоистка, но я хотя бы здоровая и…

– Рай, – я пятилась, не спуская взгляда с некроманта. – Скажи, а почему ты меня так не любишь?

– Ты тварь, – убежденно произнес он.

– Это я уже слышала…

Спокойно.

Дар мой, чтоб его, опять исчез… а ведь если меня не станет, то и его тоже. Слышишь, зараза этакая? Или помолиться стоит? Скажем, богам местным… они давно не вмешиваются в дела земные, но вдруг да для меня исключение сделают?

– Но почему?

– Тварь.

– А ты понимаешь, что если убьешь меня, то получится нехорошо?

Он наступал.

И вновь же движения дерганые, какие-то неровные, будто он не до конца справляется со своим телом, и… и я вижу бурлящую силу, напирающую на диафрагму… странно, будто на анатомическую проекцию накинули пленку с разбрызганными красками.

Алая…

Агрессивная.

А вот зелени капля… и если попробовать изменить цвета? Нет, не получается, то ли в принципе невозможно, то ли маг из меня хреновый, что куда более вероятно.

Мать твою ж…

– Ты должна… должна… – он запнулся.

Нахмурился, будто размышляя над чем-то. Надеюсь, не над тем, стоит ли меня убивать здесь или же вывести из здания…

– Я тебе помогла, – подсказала я.

Если цвет не получается изменить, то… вот эти ниточки, протянувшиеся в никуда. Алые, нарядные, как дождик на городской елке. Поблескивают и манят…

Я протянула руку.

Ниточки исчезли, не желая иметь со мной дела.

– А давай, – предложила я, – выйдем?

– К-куда?

– Отсюда… что тут… тесно, темно… и помешать норовят…

Внизу громко хлопнула входная дверь. Надо будет посоветовать доводчики сделать, а то пара таких хлопков – и здание рухнет к чертовой бабушке.

– А на улице вечерок… прохлада… прогуляемся, ты мне все и расскажешь.

Брюнет уставился на меня.

Зрачки плывут… взгляд явно рассредоточенный, что не предвещает ничего хорошего. Нет уж, второй раз я тебя спасать не стану, раз уж мозгов нет… это додуматься, пробовать неизвестно что…

И нити по-прежнему не давались. А за спиной некроманта шелохнулась тень весьма зловещего вида. Я моргнула, и тень исчезла, а вот присутствие живого осталось. Будто кто-то прятался…

Надеюсь, помогать пришли мне, а не ему…

– Руку подай, – велела я, и брюнетик – вот ведь сила хорошего воспитания – подчинился. Я же, ухватившись за локоток, продолжила: – Ты хороший парень, Рай… вижу, неравнодушный к окружающим…

Красные нити оказались горячими.

Ощущение, что пальцы в кипяток сунула… скривилась, пытаясь удержать улыбку.

– …и друзей любишь. Любишь ведь? Развлекай даму беседой… убить всегда успеешь.

– Тварь.

Вот заладил.

Все мы твари божьи, как утверждала бабушка, потому не обидно, но…

– В этом мы тоже разберемся… на самом деле тебе ведь не хочется никому причинять вред?

Я тянула цвет.

Медленно.

По капле.

И старалась не закричать от боли, потому что чужая ярость была не просто горячей. От нее собственная моя кровь грозилась закипеть, но…

Нельзя отпускать.

Сволочи.

Кругом сволочи… что папаша мой… взрослый ведь человек, не мог не понимать, чем его романчик чреват. А нет, влюбился, чтоб…

Спокойно.

Это не мое, это наведенное, но я справлюсь, я разрушу алый цвет, главное, не спешить, иначе и я с катушек слечу, а безумный маг жизни – последнее, что этому миру нужно.

– Ты ведь предупредил меня… это чужое, Рай. Я чувствую.

– Я…

Шли мы медленно. Ноги вдруг сделались тяжелыми, да и собственное тело… будто и не мое даже. Кто-то другой дергает за ниточки, заставляя конечности сгибаться, вот только умения ему недостает, поэтому люди-куклы двигаются рывками.

И подошвы шоркают по полу.

А тетенька вновь нос высунула, впрочем, мигом убрала.

– Я вот тоже всех ненавижу…

И мать хороша, связалась с женатиком… а потом не нашла в себе сил жить дальше, и плевать на ребенка, который слаб и зависим от нее… ага, какой ребенок, у нее же чувства.

Хрень полная.

Бабуля… чтоб ей… нет, не сдохнуть… я не буду никого убивать… просто еще одна тварь, и свое получит. Все они… притворяются добренькими, ага, жалостливыми к сиротке… наплевать им было на меня раньше, когда и вправду помощь нужна была.

Дышим глубже и перевариваем этот яд душевный.

– И я понимаю, что ваша Офелия крепко обоим карму попортила…

– Тварь, – согласился Рай.

Одно слово, а сколько оттенков.

– Еще какая… только и вы теперь не лучше. Девчонкам головы дурите… разве хорошо?

Противно.

Сюсюкаюсь.

Взрослый парень… маг могучий, а туда же, сопли развесил, обидели его. Небось сам шел по жизни, поплевывая на таких, как Офелия, с высоты своего статуса. А как прижало…

Спокойно.

И ниже… первый этаж.

Холл, к счастью, пустой… чудо, не иначе, или тот, кто шел за нами следом, стыдливо прикрываясь сотворенной тенью. Я слышала его, но…

Мог бы уже что-нибудь сделать. Тоже мне, нашли Бэтмена в юбке. Всех спаси, всем помоги… а я, между прочим, помогать никому не хочу. Я вообще людей не люблю.

Глобально.

Двуличные они твари, да… какое хорошее слово. Какое яркое, как рубин, и всеми оттенками красного поблескивает-переливается…

Дверь Рай любезно открыл сам. Кажется, желания убить меня поубавилось. И хорошо, алого в нем стало много меньше, да и то потускнело, словно выцвело.

Правильно.

Я тут на дерьмо исхожусь.

Только я и… всем же насрать… нет, заплатят, конечно… этак и миллионершей к концу учебы стану, если, конечно, доживу, что сомнительно…

Мы добрели до лавочки.

Кто додумался ее поставить?

Обындевела, обледенела, но Рай на нее плюхнулся и меня за собой потянул. На коленки. Что ж, на коленках всяко теплее будет. А что обнял, сдавил так, что кости захрустели, так он, думаю, не нарочно…

С другой стороны, плевать. Давать себя щупать всем безумным…

На холоде зелье выветривалось не в пример быстрее. И через несколько минут я ощутила, как меня отпускает. Алое догорало, костер из старых обид.

Костры жгли осенью.

Устраивали субботник, куда выходили самые, мать его, ответственные жильцы. И моя мамаша, даже когда остатки мозгов выкурила, все равно выходила… на хрена, спрашивается? Или цеплялась за эти субботники как за воспоминания?..

Ненавижу.

И слезы душат.

Грабли. Желтое покрывало листвы, которое никому-то не мешало, а его раздирали, обнажая склизкую темную изнанку. Стягивали в кучи и поджигали.

Дым вонял.

А люди приговаривали, мол, экология плохая, вот и деревья скоро из пластика станут… идиоты. Моя мамаша пялилась в огонь, а я, еще подросток, тряслась от мысли, что она сейчас возьмет и шагнет в костер. Потом, став старше, поняла, что не шагнет, что так просто мне от нее не избавиться…

А субботники…

Дым…

Ненавижу.

И реву. Сижу, уткнувшись носом в чужое плечо, и реву, как ребенок, а треклятый брюнетик, из-за дурости которого мы теперь и оказались здесь, по голове гладит.

Я шмыгнула носом.

И велела себе успокоиться.

Не получилось.

…Память словно прорвало… Вот лестница подъездная и фикус в кадке. Шлюмбергера на подоконнике. В декабре она зацветает рыжими крупными цветами, которые почему-то ассоциируются у меня с мандаринами.

Коврики.

И двери.

Стена, расписанная цветочками. Расписывали ее давно, и часть цветов стерлась, но…

Я хочу домой.

Сейчас.

В родной подъезд, в ту привычную жизнь, которую я знала и понимала, а тут… тут я, быть может, и ценный элемент мира, но не человек…

Деньги у меня есть, хватит заплатить за переход. Но вот уйти мне не позволят.

В какой-то момент слезы закончились, и я, ткнув брюнетика кулаком в грудь, сказала:

– Двоечник.

– Я не виноват, – голос его звучал хрипловато. – Я только понюхал и… и вообще, ты сама попросила…

– Посмотреть, а не пробовать.

– Я лизнул.

– Ага… – я вздохнула. – Как сейчас?

– Да… нормально. Кажется. Только… еще посидим?

Посидим. Конечно. Прохладно, и, кажется, снег пошел. Мокрый. Мелкая морось, крупные хлопья. Падают, кружатся в свете фонаря.

Красиво, да.

– Я… на самом деле не такой, – первым заговорил Рай. – И… я не знаю, как оно действует, но мы обязаны…

– Обязаны.

Не дура. Понимаю.

Пожалуй, слишком много понимаю… поставить эту бутылку в шкаф мог лишь тот, кто в госпитале бывает часто. Кто знает в нем каждый закуток. И в курсе этих вот тайных явных мест…

Кто способен сварить подобное зелье…

Зачем?

Сила?

Концентрированная ненависть побочным эффектом? Или… наоборот? Сила – это побочное, а ненависть… все люди – твари? И надо лишь позволить этой твари выглянуть.

– В другой раз, – со вздохом произнес Рай, – когда я говорю, что надо бежать, будь добра именно так и поступать.

Ага.

Всенепременно.