Глава 35

Мастер Витгольц всякого повидал на своем веку.

Он помнил и серию ритуальных убийств на острове Керсе, когда погибло семеро детишек, чтобы один одержимый получил шанс увеличить потенциал.

Могущества не хватало.

И свихнувшегося от избытка сил мага, который возомнил себя спасителем мира, а в итоге стер с земли деревеньку вместе с жителями.

Видел расчетливых убийц.

И глупых.

Преступления голой страсти и скрытой выгоды. Простые, сложные и лишь кажущиеся таковыми вроде смерти старшего смотрителя Королевского архива, за которой стояла банальная ревность.

Нынешнее дело отличалось ото всех.

Оно было… бессмысленным?

– И что скажешь? – мастер Витгольц потер переносицу.

Полдюжины бутылок.

Полдюжины кругов на полке, каждый – отпечатком. Только пять – ровные, аккуратные, а шестой не то чтобы смазанный, скорее уж состоящий из многих колечек… бутылку брали и ставили на место. Не единожды. И тот, кто делал это, определенно обладал чувством юмора.

Прятать на виду…

Содержимое заменил. Посуда старая, такую давно уже не льют, но в госпитале сохранилось изрядно. И о чем это говорит, кроме того, что подозреваемый имеет к клинике доступ?

Именно что ни о чем.

Знал?

– Я давно собиралась навести здесь порядок, но все как-то руки не доходили, – Варнелия капнула раствором на тыльную сторону ладони и наклонила руку, позволяя капле растечься по коже.

Серебро.

Металлический блеск, вязкость средняя… аромат легкий, цветочный. Пожалуй, Витгольц его ощущает.

Отпечатков нет. Вернее, может, они и были – хотя вряд ли, все же тот, кто затеял игру, слишком осторожен, но… если и были, то их затерли. А потому, если и найдутся, девочке и парню… повезло.

Или нет?

Им – не слишком, а вот Совету магов – вполне…

– Кто бы это ни сделал, он талантлив…

– Или она, – мастер Витгольц завороженно наблюдал, как серебряная капля переползла на предметное стекло.

Еще несколько уйдет в трубу анализатора.

Что покажет?

Стандартные всплески – это очевидно, как и то, что по пикам удастся вычислить основные ингредиенты. Но вот второй и третий порядок…

Варнелия постарается, тут и думать нечего. Губы поджала. Хмурится. Неприятно осознавать, что кто-то из твоих учеников убийца…

– Полагаешь, все-таки женщина?

– Не исключаю…

Варнелия кивнула, правда, не понять, согласилась или нет.

– Составишь список своих… кто более-менее разбирается в прикладном зельеварении?

– Попроси у Альгера. Думаю, они составили уже не один список.

Она фыркнула и увеличила температуру нагрева.

– Они – это они… а ты – это ты, ты знаешь этих детей… кто чем живет, кто чем дышит…

Пламя приобретало бледно-голубой оттенок. Еще секунда-другая – и содержимое кювеза превратится в пепел, перед этим выплеснув магическую составляющую.

– Я думала, что знаю этих детей, – Варнелия смахнула несуществующую слезу. – Но… знаешь, если кого и писать первым номером, то меня… и остальных, кто работает…

Это верно.

И контора, тут и гадать нечего, всех уже перечислила, начала копать, рьяно вгрызаясь в прошлое, перетряхивая всю жизнь несчастных, которым не повезло работать или хотя бы числиться при клинике. И откопают ведь… мелкие нарушения, крупные проступки. Грехи, грешки и грешочки, постыдные тайны, которые не имеют отношения к делу, но послужат хорошим рычагом давления. Достанется всем – и правым, и виноватым. Вот только чутье подсказывало: все это не имеет смысла. А что имеет?

Витгольц не знал.

Бодун.

Такой вот он бодун… напилась я один раз в жизни, на первом курсе, когда, казалось, дошла до ручки. Мамаша, помнится, тогда добралась до моей нычки, и курточные деньги ушли на дурь. Мне же достался невнятный лепет, мол, она не хотела…

Ага…

И сторублевка.

Что такое сто рублей? Аккурат хватит на вступительный взнос.

Общага. Музон. Кто-то пьет, и отнюдь не коньяк. Брали самогон, который девчонки разводили с лимонадом и колой, и ядреная эта смесь отлично выносила мозги.

Помню сигаретки, заряженные димедролом.

Смех.

И пьяные разговоры. Кто-то блевал, не добравшись до туалета. Кто-то обжимался у стены. Я плакалась на жизнь… кажется… не знаю, каким чудом я выбралась из этого бедлама и доползла домой… встретила, помнится, Софку, раз и навсегда убедив ее, что яблоко от яблони недалеко падает… главное, утро было гадостным.

Почти как сегодняшнее.

– Я их ненавижу, – сказала я искренне, когда дверь палаты открылась.

А как здесь оказалась, не помню совершенно, и этот провал в памяти мне категорически не нравится. И сестрица моя, ликом белая, тоже не нравится. Ишь, смотрит, что солдат на вошь, так бы и раздавила… губенки поджала, подбородочек задрала выше Эйфелевой башни. Плечики расправлены, и вся такая тошнотворно аристократичная, что зубы сводит.

Я икнула и зажала рот руками.

А сестрица аккуратненько так притворила дверь, прижалась к ней спиной, чтоб, значит, не заглянул кто ненароком, и сказала:

– Отстань от него!

– От кого? – уточнила я, пытаясь справиться с головной болью.

Нет, вот почему я не способна силой мысли исцелить себя саму? Или просто с бодуна сила мысли не та?

– Ты знаешь! – она подошла ко мне и, схватив подушку, рванула вверх.

– Не-а…

Глазки блестят.

На щечках алые пятна… и вся такая разгневанная, что прямо смех берет.

– Ты… когда ты появилась и влезла в мою жизнь…

Я? Да мне плевать было на ее жизнь и всю их семейку разом. Сами меня сюда притащили, а теперь недовольны.

– …я терпела! Видят боги, я пыталась относиться к тебе непредвзято…

То есть скорбные рожи и пылающие взгляды не считаются? Вот если бы кирпичом по голове…

– Но ты… ты не могла… не могла… – от возмущения сестрица растеряла слова.

– Что, взять и сгинуть? – подсказала я и, отобрав подушку, сунула себе под спину. А то мало ли… вдруг да этой оскорбленной благодетели вздумается меня придушить.

А что, силенок у нее, несмотря на хрупкость, хватит.

– Хоть бы и так!

– Обойдешься, – я поерзала, прислушиваясь к себе.

Руки двигаются. Ноги тоже. И даже тяжелая голова не слишком жить мешает. Что из этого следует? А то, что, вздумай сестрица на кулаках отношения выяснять, я за себя постоять сумею…

– Ты… ты…

– А в горшке растут цветы… что? Рифма сама собой напрашивается.

– Ты и цветы – не рифма!

– А что?

– Издевательство над изящной словесностью, – Мелисса упала на табурет. – Все говорят, что вчера Рай тебя на руках носил…

– Да?

Впрочем, зная, как рождаются слухи, не удивлюсь, если вечером найдутся свидетели страстных наших поцелуев, а то и секса, этакого, романтического, в саду на лавке под дождем и снегом. А что, любовь, она такая, согреет…

– Я тебя ненавижу.

– А мне насрать, – я широко зевнула и поинтересовалась, так, для понимания общей картины: – Влюбилась, что ли?

– Тебя это не касается, – Мелисса задрала подбородок еще выше. Этак и шею себе сломает, жертва хороших манер. Но потом добавила: – Мы помолвлены…

– Помолвка – это еще не свадьба.

И что-то, припоминая их с Малкольмом забавы, сдается мне, что горячих чувств брюнетик к сестрице моей не испытывает. И после свадьбы вряд ли все волшебным образом переменится.

– Что ты понимаешь, – Мелисса стиснула кулачки. – Сегодня утром он написал, что, к великому сожалению, вынужден разорвать помолвку!

Последние слова она выкрикнула.

Разорвать, значит.

К великому сожалению.

А я тут каким боком? Пусть идет к своему Раю драгоценному и ему мозг выклевывает. А я еще полежу часок-другой, пока допрашивающие не явились. А то ведь придут, вопросы задавать станут… мне же надо подумать, что отвечать.

Нет, все, случившееся вчера, случайно, но… кто ж мне поверит?

Решила убраться.

Душевно терзалась… и так истерзалась, что полезла куда не просят… и знала же, что инициатива наказуема, так нет… что ни шаг, то грабли.

– Это все ты… – Мелисса всхлипнула и закрыла лицо руками. – Я ведь… я так старалась… соответствовать… и делать вид, что… закрывать глаза… бабушка говорила…

– Если долго держать глаза закрытыми, то и ослепнуть можно.

Я вздохнула.

Вот не люблю страдающих красавиц. Сидит, роняет слезы прозрачные, губки дрожат, щечки румянятся… глаза глубже, синее… и сама вся такая несчастная, что прямо тянет обнять и успокоить.

Хрен тебе.

Не нанималась.

– Ты… ты… что мне теперь делать? Бабушка…

– Проблема в ней? – я все-таки сползла с кровати, рукой придерживая рубашку. Опять больничная и размера этак на три больше нужного.

Вырез огромный.

Только на одно плечо натянешь, так другое выскальзывает. Того и гляди спадет с меня эта больничная краса, правда, вряд ли обернусь царевною…

– Она… она годы потратила, чтобы выйти на… чтобы заключить сделку… и я… я… – Мелисса всхлипывала все громче, а я мстительно подумала: долгие рыдания и красавицам не к лицу. Вон, нос распух, сопельки потекли…

Да, мелочь, но приятно же…

– Другого найдешь.

– Других таких нет… – резонно заметила Мелисса, высморкавшись, правда, не в рукав и не в подол, а в батистовый платочек. – Он ведь… единственный сын… наследник… наши дети получат титул и… титулы… род…

Бестолочь.

Детей у нее еще нет, родитель Рая жив и бодр, а она уже про титул думает. Этого мне точно никогда не понять. Нет, выгодное замужество – это-то как раз понятно, в нашем мире тоже половина моих однокурсниц жила мечтой о прекрасном принце. Причем красота напрямую ассоциировалась с толщиной кошелька. Чем состоятельней, тем, стало быть, прекрасней, но… вот не мое это.

– Забей, – я добралась до столика с водой. Стаканом озадачиваться не стала, подняла графин, благо горлышко у него было широким.

Вода…

Вкус совершенства. И пила я, пила…

– Тебе легко говорить, – Мелисса смотрела на меня с явным упреком… ну да, я ведь практикум сдала, а веду себя неподобающим образом. – Бабушка сляжет…

– Поверь, наша бабуля нас с тобой переживет и еще детям нашим, если таковые случатся, успеет крови попортить, а то и внукам.

– Ты…

– Сними уже розовые очки, – в голове прояснилось, а заодно уж я если не просветления достигла, то чего-то вроде. Захотелось сделать что-то хорошее… – Вот скажи мне, на кой хрен тебе муж, который тебя в грош не ставит?

Мелисса нахмурилась.

– Или думаешь, что после свадьбы он изменится?

– Он…

– Увидит, какая ты прекрасная кругом, влюбится и бросит мир к твоим ногам?

Похоже, именно так сестрица и полагала.

– Черта с два… он ведь с тобой знаком, верно? Встречались вы. И даже, думаю, пару раз куда-нибудь да выходили… в приличное место, куда временную подружку тащить не принято. Он улыбался тебе. Ты – ему. И все вокруг – вам…

Я глотнула еще воды и, поставив графин на место, потянулась.

– Правда в том, что ему глубоко плевать… ты или еще какая красавица из хорошего рода. Жениться? Женится. Детей тебе заделает, раз уж папенька почетную обязанность продолжения рода на него скинул. Но подружки его никуда не денутся. И если он сейчас не дает себе труда их скрывать, то и дальше не будет… на хрена ему дергаться, если он тебя не уважает.

Спина зачесалась, и я вынуждена была признать, что в больничных рубахах есть своя прелесть. Сунув руку в дыру, я поскребла между лопаток.

Чудесно.

Мелисса молчала.

Поджала губки. Надулась что мышь на крупу. Ага, конечно… я такая дрянь, которая только и может, что по чужим мечтам топтаться. А в них небось любовь до гроба, звезды сквозь тернии и семеро сопливых детишек.

– Если хочешь совета – забей. На бабулю с ее амбициями. На долг перед родом… вообще хрень несказанная… подумай, чего сама хочешь. Ты ж неплохой целитель. Так зачем себя гробить браком с каким-нибудь козлом вроде нашего папаши…

Мелисса вспыхнула.

– Ты… ты не имеешь права его судить.

Ага, сейчас.

Вчерашнее приключение стоило поблагодарить за ясность, наступившую в моей голове. Я больше не злилась. Я думала, что мне и раньше-то плевать было, но нет… не плевать.

Были и обиды.

И надежды.

А теперь вот осталась блаженная пустота. Надо будет попробовать поработать с этой пустотой, может, именно ее не хватало, чтобы научиться с даром работать.

– Имею, – этот диалог начал надоедать. Или не сам диалог, а потрясающая твердолобость сестрицы, уверенной, что она святая, а все вокруг так, погулять вышли. – Еще как имею… он был взрослым человеком. И нес ответственность за семью. За твою. За нашу… он не имел права брать и заводить вторую семью. Ребенка… а раз завел, то будь добр, отвечай. А он поиграл и бросил… и не надо лепетать, что не виноват… знал, чем бабуля, чтоб ей в аду икалось, балуется, но все равно… Ай, забудь. Просто посмотри на свою мать, вспомни детство и подумай, хочешь ли ты быть настолько же несчастной.

Ага.

Получилось пафосно.

Но ведь правда же… до того правда, что… у меня хотя бы воспоминания были. Парк там. Качели и мороженое. Или кукольный домик, который отец делает, а я сижу рядом, будто помогаю… или вот еще день рождения и торт со свечами.

Торт пекла мама, а свечи отливал отец, всегда волшебные, узорчатые, и мне казалось, что нет их чудесней. Что ж, оглядываясь назад, я должна признать: в отличие от Мелиссы я хотя бы некоторое время была счастлива. И кажется, она тоже поняла это, если, вскочив, сказала:

– Как же я тебя ненавижу!

А я не нашлась, что ответить.

Только подумала, знает ли мастер Варнелия о бабулином маленьком хобби?