Глава 37

Реферат я написала сама. Всего-то сутки в библиотеке, благо там меня знали и относились не в пример спокойнее, нежели мастера. Да и мне там нравилось.

Тишина.

Стеллажи с книгами. Особый запах бумаги и пыли, хотя убирались здесь весьма и весьма тщательно, но запах все равно сохранялся. Уединение и какое-то непередаваемое словами ощущение покоя. Я устроилась за пятнадцатым столом. Если первые четырнадцать располагались в центральном зале, выстроившись в две линии, то пятнадцатый скрывался в махоньком закутке между секциями Эйр-один и Таль-три. Он примыкал вплотную к окну и на первый взгляд казался продолжением подоконника.

На второй, впрочем, тоже.

Правда, этот подоконник в отличие от того, что остался в моей комнате, не сквозил и не пропускал воду, а потому работать за ним было вполне себе комфортно.

Лампа.

Ящики со всякого рода нужными мелочами вроде листов бумаги, карандашей и ручек. Ластики и дырокол. Скрепки. Разноцветные плетеные закладочки и прочие канцелярские радости, которые здесь просто были и не являлись подучетным материалом.

Пять книг и две брошюры.

Лист линованной бумаги – рефераты полагалось писать от руки, в чем имелся определенный смысл, но я, говоря по правде, от этого несколько отвыкла. И, отложив ручку, просто забралась на подоконник.

Снова дождь.

И снег.

И…

– Офелия, надо же, какая встреча… – прозвучало это совсем рядом.

Нет, что за везение.

Или невезение?

Главное, не понять, что делать. Притвориться, что меня здесь нет, или покашливанием дать понять, что, наоборот, я очень даже здесь.

– Ты за мной следишь?

Этот голос вместо варенья на хлеб намазывать можно. Меня аж перекосило от сладости.

– Присматриваю…

– Рай, душка моя… я все прекрасно помню и не собираюсь нарушать договор. Если, конечно, ты… сам хочешь его соблюсти.

Я поерзала, устраиваясь поудобней. Книжечку в руки взяла, кажется, посвященную влиянию ароматов на течение легочных болезней. Редкостный бред, скажу я вам, но упомянуть стоило.

– Слышала, ты отделался от этой блаженной дурочки, навязанной тебе в невесты…

– Не думаешь же, что от любви к тебе?

– Ты разбиваешь мне сердце.

А теперь в ход пошел пафос. Жаль, попкорна под рукой нет. Я прямо-таки вижу эту сцену. Брутальный и холодный он и этакая трепетная дева, прижимающая руки к пышной груди. И оная грудь колышется исключительно от волнения. И чем сильнее колышется, тем мощнее прорастает любовь в суровом мужском сердце. Я прикусила пальцы, чтобы не захихикать.

– С чего вдруг? – то ли грудь колыхалась недостаточно, то ли Рай в принципе обладал иммунитетом к подобного рода действиям, но голос его по-прежнему был холоден. – Мы оба знаем, что сердца у тебя нет.

Здесь я могла бы поспорить. Сердце, аки мышечный орган, имелось у всех особей рода человеческого, но вот выполняло оно сугубо утилитарные функции.

– Рай, ты мог бы и подыграть… с Айзеком неладно.

– Ты знала.

– Знала, но… вчера он меня ударил.

Опа, а это что-то новенькое…

– Не преувеличивай, – а девушке не поверили.

– Я хочу уехать.

– Нет.

– Рай!

– Ты дала согласие. Сама… и была рада… и аванс получила.

– Верну.

– Поздно…

– Рай, ты не можешь…

Да уж, любовный роман получил весьма неожиданный поворот.

– Я многое могу, дорогая моя. К примеру, отправить тебя на окраину королевства. Куда-нибудь в Киддиш-Ах, где тихо, тепло и тоскливо… нет, там есть, конечно, люди, но не сказать, чтобы подходящее общество для такой роковой красавицы…

– Издеваешься?

– Предупреждаю… ты играешь роль до конца, или… – Рай замолчал, позволяя додумать. А потом тихо поинтересовался: – Что случилось на самом деле?

– Айзек…

– Не начинай. Если бы он тебя действительно ударил, ты бы не в библиотеке была, а в клинике, где твое хорошенькое личико собирали бы по частям. Так что не надо…

– Он… он странный… он замолкает и молчит, молчит… потом вдруг начинает смеяться. Вчера спросил, кто я такая… а я… понимаешь, я смотрела на него и понимала, что на самом деле его люблю, – это было сказано с таким удивлением, что я подалась вперед, едва не задев стопку книг. – Рай, все это мило и интересно, но… вы мне всегда были симпатичны… и ты, и твой приятель… Айзек… но чтобы всерьез влюбиться… я не думаю, что вообще способна на такое!

Какое милое признание.

А мне хотелось бы знать, если меня обнаружат, то сразу шею свернут или погодят слегка?

– А вчера… я смотрела и думала, что умру за него… если он попросит, вот прямо на месте возьму и умру. Потом, правда, отпустило…

– И ты испугалась?

А то… я бы тоже испугалась. Прекрасно понимаю Офелию. Мне вот подобная самоотверженность тоже несвойственна, и если бы вдруг взыграло во мне желание немедля душу за кого-то отдать с телом вкупе, я бы… я бы к психиатру обратилась.

Должны же здесь психиатры быть.

– Естественно, я испугалась… а он еще смотрит так, будто знает все, и спрашивает, мол, не хочешь ли на крышу прогуляться. Там закаты диво до чего хороши… закаты… ему всегда было наплевать и на закаты, и на рассветы, и на прочую дребедень романтическую, а тут…

– Успокойся.

– Ты обещал защиту!

– Обещал, значит, защищу…

– Нет! – взвизгнула Офелия. – Я не хочу… я… жизнь дороже… послушай, если надо, я снова выйду замуж… за кого скажете, за того и выйду. Хромой… косой… садист… но я хочу жить! А если останусь рядом с ним, то… я знаю, что умру! Неужели ты настолько меня ненавидишь?

Мне было тоже интересно.

– Я не ненавижу… просто… есть кое-что важнее моих желаний.

И ее, надо полагать.

Долг перед родом и прочая хрень, которая заставляет людей совершать поступки, противоречащие здравому смыслу и инстинкту самосохранения.

– Плевать, я…

– Офелия…

– Нет, пропусти и…

– Уже поздно, Офелия. Я вижу метку…

Рыдающая Офелия обнаружилась за библиотекой. Она устроилась на лавочке, по весне утопавшей в зелени и цвету. Ныне ни зелени, ни цвета не осталось, одни лишь темные палки, ощетинившиеся изрядной длины колючками.

Сизая стена библиотеки.

Водосточная труба и лужа, образовавшаяся под лавкой. Чугунные лапы увязли в грязи, да и вообще местечко изрядно располагало к страданиям душевным.

– Что за метка? – спросила я, устраиваясь рядом.

Лавка оказалась влажной, и брюки промокли.

Да и холод…

– Что? – Офелия шмыгнула носом.

– Метка, говорю. Что за метка, которую Рай увидел?

– Ты подслушивала?

Сколько возмущения. Можно подумать, она тут святая…

– Меньше трепитесь в общественных местах.

А слезы были не показные… личико утратило кукольную прелесть. Глаза распухли и покраснели, нос тоже раздулся. Губы дрожат…

– Я умру!

– Все мы умрем, – я пожала плечами.

– Нет, ты не понимаешь… я умру в течение суток… они… они видят печать… проклятый дар, и… и вообще…

Спустя полчаса задушевной беседы, сотни проклятий и двух сотен угроз в адрес не пойми кого удалось выяснить примерно следующее.

Рай – сволочь и тварь редкостная.

Обещал защитить, а вместо этого…

У нее ведь ребенок будет. И что с того, что Рай не знает. Почему? Потому что скотина. И если рассказать, он придумает, как от ребенка избавиться. Нужен тот ему… внебрачный… от девицы сомнительных моральных качеств. Ладно, не девицы, но… Рай всегда четко давал понять: постель постелью, а работа работой… ребенок работе помешает… и это ведь так легко, взять и убить… а Офелия его уже любит.

Просто так.

Безотносительно потенциальной выгоды… в конце концов, ей есть что продать и она отнюдь не так бедна, как говорила… имеются драгоценности и вообще… тихая жизнь вдали от развлечений…

И быть может, у ее дочери получится то, что не вышло у самой Офелии, – стать счастливой.

Только ничего этого не будет: Офелия умрет.

Она еще тогда, после нашего разговора, попросила отпустить ее, но Рай… упрямый… и вообще тварь. Она говорила? Конечно, говорила… ничего, еще раз повторит… отказался. Пригрозил… чем?

Нашлось чем…

И поклялся защитить, а теперь на Офелии печать.

И не будет ни домика, ни дочери, ничего не будет. И она понятия не имеет, как быть, как…

– Ночуешь у меня, – сказала я, взяв эту страдающую идиотку за руку. – И вообще…

Что именно «вообще», я плохо представляла, но Офелия, шмыгнув носом, ожила.

– Ты… ты мне поможешь?

Ага.

И помогу.

И всех спасу. И вообще я всемогуща, аки Бог…

Малкольма, заглянувшего на огонек, девичьи посиделки, мягко говоря, удивили.

– А…

– Привет, – сказала я, окидывая рыжего пристальным взглядом.

Хреновато выглядит.

И оно, конечно, понятно. С одной стороны, точно узнать, что смертельно болен, а с другой, что папочка это тоже знает и уже готовит похороны, фигурально выражаясь.

– Мы вот решили посидеть тесной дружеской компанией. Присоединяйся. Кстати, ее Айзеку твой приятель подсунул. Никакой любви, чистой воды сделка.

Офелия надулась.

И отвернулась к окну, но попытки встать и уйти не сделала. Правильно, страх здорово мозги прочищает и в принципе неплох как средство избавления от иллюзий.

– А еще она залетела от твоего приятеля…

Что?

Я врачебную тайну блюсти не клялась.

– …но ему не говорит, потому что боится…

Малкольм открыл рот.

Закрыл.

Сел на пол рядом с Офелией и, взяв ее за руку, нахмурился. Сидел так долго, минут пять, я успела дожевать забытую позавчера в сумке булку. Вообще аппетит мой, на который я и прежде не жаловалась, стал вовсе непомерным. С другой стороны, бесплатно ничего не бывает, а сил я трачу изрядно.

– Рай никогда бы… – наконец произнес Малкольм, впрочем, без особой уверенности. Ага, Рай хороший, просто жизнь дерьмо и обстоятельства так сложились.

Слышала я подобное.

И верить не собиралась. Офелия в общем-то тоже…

– Молчи! – потребовала она и поспешно добавила: – И вообще отец не он, а…

Хорошая попытка, но даже рыжий не настолько наивен, чтобы поверить. Однако кивнул, мол, все так и есть, был тут еще один прекрасный принц, буквально мимо пробегал… задержался ненадолго…

– А еще он на ней печать увидел. Если, конечно, не солгал.

– С таким не шутят. – Малкольм выпустил ладошку Офелии. – Это плохо…

А то, даже я понимаю, что хорошего немного, вот только… в обычных обстоятельствах, может, и не шутят, но ныне-то дело сверхординарное, поэтому на слово верить брюнетику я бы не стала. Впрочем, сомнения свои я благоразумно оставила при себе.

– И что вы собираетесь делать? – Малкольм потер нос.

– Сидеть и ждать.

Ответ был, по-моему, очевиден.

Сидеть пришлось долго. И чтобы сидение не проходило в унылой тишине, где один человек явно раздумывает над перспективой смерти близкой, а другой, озабоченный подобной же перспективой, но в отдаленном будущем, мается тайной, обладателем которой стал, я отправила Малкольма в столовую.

– Зачем ты ему рассказала?! – зашипела Офелия, стоило двери закрыться.

– За шкафом.

– Ты… ты не понимаешь…

– Я понимаю, что ты сейчас преисполнилась гордого намерения удалиться в закат вместе с ребенком, – я забралась на кровать. Желания уступить оную кому бы то ни было я не испытывала. Во-первых, никогда не отличалась избытком любви к ближним, во-вторых, откажутся. – И там, в тиши и покое, воспитывать его на свой лад… только… ты не думала, что ты не вечна?

– Что?

– Родственники есть?

Она поморщилась. Ага, то есть имеются, но не такие, к которым можно за помощью обратиться.

– А теперь представь ситуацию. Вдруг тебя не станет… не знаю, по какой причине, что будет с ребенком? Детский дом?

– Думаешь, лучше, если его просто…

– Преувеличиваешь. Кроме того, – я оскалилась, – скажи, что беременных обижать нельзя… а вздумает, то козам он еще позавидует… ты просто скажи, он поймет.

Офелия вздохнула, но спорить не стала.

– Даже… если ему позволят родиться, то… заберут.

– По какому праву?

– Интересы рода…

– Пусть женится сначала, а потом уже про интересы рода долбит… и вообще… подумай сама, хочешь ли ты этого ребенка? Родить – еще ладно, тут никому не отвертеться, а дальше… носиться с младенцем, подгузники менять, вытирать сопли…

Она поморщилась, будто я говорила о чем-то на редкость отвратительном. А что, все дети сопливят, даже самые распрекрасные. И вообще идеальные дети – это утопия.

– Все равно ты не имела права, – проворчала она, явно задумавшись, и подозреваю, отнюдь не над тяжкой своей судьбой.

– Если не нравится, иди, – я кивнула на дверь.

Как и ожидалось, уходить Офелия не стала.

Потом появился Малкольм с сумкой еды и бутылкой молока, которое, как он заявил, невероятно полезно… о пользе молока и говорили.

Потом перешли на творог.

Простоквашу.

И пироги с капустой, в которой много витаминов и вообще кладезь всяких полезностей, только надо их сохранить и…

Кто замолчал первым? И кто задремал? И почему это вообще случилось, ведь разговор был бурным, с истеричными нотками, это я отчетливо помню. А потом словно провал.

Тишина.

Темнота.

Скрип приоткрывающейся двери, и силуэт – черный на черном. Ощущение невероятной слабости и желание закрыть глаза. Кто уходит? Какая разница, пускай, это вообще не мое дело… мне бы выспаться, наконец…

Сон убаюкивал.

И отступал.

Словно море на берег, и я бессильна, как чертов песок, рисунок которого меняют волны. Лишь чувство тревоги мешает всецело отдаться шепоту их…

Встать.

– Малкольм… – он спал у кровати, на животе, сунув левую руку под голову. Рыжие космы растрепались, и вид у него был умилительно-беззащитный. Правда, в какой-то момент кольнуло нехорошее предчувствие, и я, наклонившись, коснулась онемевшими пальцами его шеи.

Дышит.

И пульс есть. Только сон густой, тяжелый, что войлок. Я видела этот кокон, обволакивающий Малкольма. И ничего не могла с ним сделать.

Тревога…

Я теперь знаю, как это сделать, и делаю, и почему-то чувство тревоги не ослабевает.

Вперед.

На ватных ногах и…

Малкольм!

Мой дар все-таки потянул меня к нему. Если положить ладони на виски, наклониться, прижаться лбом ко лбу и позвать. Просыпайся. Ну же, творится неладное… ты обещал помочь… может, мы обе не заслуживаем помощи, но ты обещал.

Не слушай море.

Солжет.

Все лгут, а наведенные сны – так особенно…

И войлочный кокон треснул. А Малкольм резко открыл глаза.

– Ш-што? – спросил он.

– Вставай, – я протянула руку. – Она ушла. А мы с тобой хреновая охрана.

Не только мы, ведь должна быть и другая, не столь явная, но… смысл ловушки в том, что за приманкой следят. И значит, брюнетик должен быть…

Он был.

На крыше.

Стоял на краю… такое вот дежавю, чтоб его… что совой по пню, пнем по сове… двое – как-то чересчур… а парочка смотрелась.

Ночь тиха.

Луна велика. То-то шиза обострилась. Небо черное, снежок сыплет, такой вот высокохудожественный, крупными хлопьями, добавляя картине драматизма.

Деревья скрежещут.

Ветра почти нет, а они все равно скрежещут, то ли подбадривая, то ли наоборот. Главное, двоим, застывшим на парапете, не до деревьев. Держатся за руки, в глаза смотрят… застыли, мать его, в шаге от пустоты. И хороши.

Он в черном.

Она в белом. Платьишко тонкое, волосы кудрями…

– Что делать будем? – тихо спросил Малкольм, поднимая камень.