Глава 38

Камень – это хорошо. Камень – это аргумент, как сказала бы, но… сейчас воспользоваться не выйдет, а вот если немного позже… когда стянем их с парапета.

– Подозреваю, они нас не услышат.

– Услышат, – эхом отозвался некромант, не отрывая, впрочем, взгляда от Офелии.

А это что-то новенькое…

– Умереть решил? – спросил Малкольм, камень за спиной пряча.

– Мы все мертвы…

– Ага, с рождения…

А если сосредоточиться и попробовать выключить их? Отправить в глубокий сон… знать бы еще как…

– Рай, ты… может, поговорим? – ласково предложил Малкольм, бочком подвигаясь к краю. Ступал он осторожно, но треклятый снег, которого, как оказалось, нападало изрядно, скрипел под ногами. И этот скрип здорово раздражал, отвлекая.

Две фигуры.

В зеленых тонах. Одинаковы до… люди не могут быть настолько похожи, и значит, эта вот зелень неоновая неестественного происхождения. Ее слишком много, чтобы пробиться сквозь полог. А с другой стороны, быть может, нет нужды лезть? Все гораздо проще… к примеру, я могу просто вытянуть эту зелень, как сделала тогда со злостью, и… и, быть может, сознание вернется в дурные эти головы.

Но…

Их двое. Я одна.

В прошлый раз мне хотелось кого-нибудь убить. А теперь… с крыши сигану?

Я поежилась.

И дотянувшись до Малкольма, взяла его за руку. Крепко. Надеюсь, поймет.

Зеленый.

Тоска зеленая, душевная. Надеюсь, хватит силенок переварить… а потом, когда отойдут, выскажу им все, что думаю… иди сюда… Зелень тянулась толстыми нитями, словно пряжа махровая, причем не лучшего качества. Чуть переберешь, и нить разорвется, расползется в пальцах.

– Рай, послушай… ты совершаешь ошибку…

– Я давно ошибся.

– Все ошибаются, но… пока жив, можно все исправить.

– Мы мертвы.

– Я – нет.

– Тебе лишь кажется.

Бредовый разговор, а я от зелени задыхаюсь. Мир вдруг становится тусклым. Краски выцветают стремительно, а следом появляется ощущение бессмысленности.

Что я здесь делаю?

Мокрый снег. Холод. А я стою и думаю, будто способна хоть что-то изменить… какая потрясающая самоуверенность.

Кто я такая вообще?

– Рай…

В целом они правы. Эта жизнь напрочь лишена смысла.

Так.

Сосредоточиться. Я ведь только приступила, еще ничего толком не сделала, а уже хочу умереть. Надолго меня не хватит. А зелень… тоску, оказывается, переварить сложнее, чем ярость.

Само мое существование лишено смысла.

Не будь меня, все сложилось бы иначе.

Мама… отец…

Ярость. Точно.

Надо разозлиться. Красный с зеленым смешать. Стоило представить, и по махровым нитям побежали язычки пламени. Сгорала тоска без дыма и копоти. Вот только поддерживать этот огонь было адски сложно.

– Его надо разозлить, – сказала я сквозь зубы. И Малкольм услышал. Кивнул.

– Рай, я тебя презираю.

Оранжевые вспышки… и надо помогать… представить… Что я могу себе представить? Закрыть глаза. Вспомнить… ведь были же у меня моменты, когда я злилась… так злилась, что, казалось, весь мир ненавижу.

От него лучше уйти, от этого мира.

Ему без меня будет легче.

Всем будет легче… никто и не вспомнит… Айзек? Жаль, но… не мне решать чужие проблемы. Мне сказали, а я и поверила, будто последняя надежда мира. Смех, да и только… Смеялись надо мной часто.

Десятый класс.

Оленька, которую любили все, от учителей до старой вахтерши, которая, казалось, ненавидела весь мир. Но, завидев Оленьку, и она начинала улыбаться…

У Оленьки папа – хозяин супермаркета. И поговаривают, не только его.

Оленьку привозят в школу на «Лексусе». И Оленькина мама, строгая бизнес-леди, которая занимается чем-то важным и малопонятным, но связанным с IT, машет ей ручкой.

У Оленьки туфли на каблучках.

И сменка тоже.

Впрочем, сменки от нее никто особо не требует. Оленькины родители помогают школе, и поэтому на некоторые вещи администрация закрывает глаза. Нет, Оленька не наглеет.

Она учится, и неплохо.

Очень даже неплохо.

У Оленьки хорошая память и живой ум. Она говорит, не заикаясь и не спотыкаясь на словах. Она складывает в уме трехзначные числа и перемножает двузначные… и знает о культуре Египта едва ли не больше нашей исторички. Оленька в Египте бывала в отличие от Виктории Львовны, но…

Ей простительно.

Ей прощают всегда и все, и даже непонятную, необъяснимую неприязнь ко мне.

Дышать.

И злость… не тоска… соленые огурцы в сумке? Ерунда… они протекли на учебники, и, значит, в конце года меня ждет веселая встреча с нашей библиотекаршей…

Клей на стуле.

Всем смешно…

Или красное пятно, которое появляется на второй моей юбке… Все молчат и хихикают, а я с этим пятном весь день хожу, и никто никогда…

Меня в отличие от Оленьки не любят. И будь воля нашей классной, да и не только ее, меня бы выставили. И пытались. Разговаривали, что я не потяну старшие классы, что, возможно, мне стоит перевестись куда-то…

Я послала их.

Мысленно – на хрен. А вслух пообещала накатать жалобу в министерство. А что… я ведь сирота почти и учусь неплохо… их стараниями, собственным желанием доказать, что способна на большее.

Я не приму навязываемую ими судьбу.

Только едва ли не каждый урок становится битвой.

Меня пытаются подловить.

Доказать, что я не готова… и если той же Оленьке рассеянность прощают, она ведь так очаровательна, мила и, вообще, с кем не случается, то я… любое отступление от учебника – повод занизить оценку.

Но я держусь.

Я ненавижу их всех… хорошо, правильно, надеюсь, этой ненависти хватит, чтобы сгорела тоска. Я ведь тогда думала про самоубийство… а что, шаг с крыши – и вперед. Или вены перерезать. Это безболезненная смерть, так говорят.

Горячая вода.

Бритва.

Тоска плывет и плавится. Малкольм что-то кричит, пытаясь дозваться, и у него даже получается. По зелени, окутавшей брюнета, идут искры.

Словно трещины.

Я не слышу слов. Пытаюсь, но собственное прошлое утягивает.

Школьный вечер.

На Оленьке светлое платье, нарочито простое, но это обманчивая простота. Все знают, сколько стоят такие наряды. И классуха отворачивается, не в силах совладать с собой. Ее выражение лица говорит мне о многом, ненадолго примиряя с этой измученной жизнью женщиной.

Ей обидно.

Она всю жизнь работала честно, а в итоге что?

Ничего.

И я даже понимаю, что на самом деле она ненавидит эту вот Оленьку с ее платьем стоимостью в полугодовую зарплату Ольги Николаевны, но здравый смысл подсказывает, что ненависть нужно перенаправить. И тогда, быть может, Оленькины благодарные родители в конце года сделают подарок не только школе…

Мне ясны те мысли, и ясность немного пугает.

Музыка.

Танцы. Обжимания в холле… у Оленьки много поклонников, но встречается она со студентом, это знают все, и знание прибавляет восторга и преклонения.

Чушь какая.

Я привычно подпираю стену, дожидаясь, когда пройдет время и я, наконец, смогу свалить. Я бы вовсе не являлась, но… внеклассное, чтоб его, мероприятие. А у меня и без того проблемы… и бабушку опять вызывают, якобы за мою грубость…

Стена холодная.

На столе печенье, тортики и сок. Конфетки. Апельсинки. Чаепитие. И классная суетится, ведь на вечер обещала заглянуть завуч…

Уйти получается.

Сначала в холл, потом и вниз спуститься.

А за школой меня ждут.

– Куда собралась, Маргоша? – этот голос я знаю хорошо. Евгешкин, верный Оленькин рыцарь, готовый исполнить любую ее прихоть. На самом деле он не злой, но напрочь безмозглый и без Оленьки ему не выжить.

Он это не столько понимает, сколько шкурой своей дубовой чует. А потому и старается.

– Отвали, – я сую руки в карманы.

Джинсы.

Свитер.

Видала я эти вечера неформальных встреч с их разнарядкой на красоту. Нет у меня платьев, а джинсы, они везде демократичны. Мои даже вполне приличные, получилось в секонде добыть интересную пару.

– Не кипиши, – Евгешкин заступает дорогу. – Разговор имеется.

А он не один.

Вальская и Тимонина, еще две закадычные подружки, которые и в туалет парой ходят. И голова у них одна на двоих, и тоже Оленькина. Ага…

– Говори, – я наклонилась, подобрав камень.

А что, с камнем оно всегда надежней. И Евгешкин укоризненно покачал головой: мол, ко мне со всей душой, а я тут с камнями вожусь и вообще явно вознамерилась нанести тяжкие телесные.

– Ты Оле нахамила. Надо извиниться.

– Когда?

– Чего? – он хмурится. Простой вопрос не укладывается в светлой его голове. На самом деле Евгешкин красавец, и половина наших девчонок вздыхает по нему… классе в восьмом я тоже. Впрочем, влюбленность быстро сошла на нет, когда Евгешкин, отловив меня в коридоре, велел не позорить его.

– Когда нахамила?

Сестрички-лисички в розовых пышных платьях хихикают. Кажется, они успели принять, и отнюдь не чаю. Этот блеск в глазах мне хорошо знаком.

Интересно, знает ли…

– Извинись…

– Иди на хрен, – я подкинула камень в руке. – И этих дур забирай. Отправьте их домой, пока не запалились.

Хихиканье стало громче. А потом Вальская, завизжав, бросилась на меня…

Мое существование противно логике мира. Не будь меня, все бы сложилось иначе.

Короткий роман.

И расставание.

Мама бы нашла другого, не успела бы прикипеть сердцем. И отец вернулся бы к семье, к Мелиссе, и не было бы отравляющего разум зелья, а я…

Пальцы вцепились в волосы, и я позволила ей оседлать себя. Я не дура, я понимаю, к чему все… у Вальской отец пусть и не так богат, как Оленькин, но тоже в городе человек известный. Трону ее пальцем…

Она кричала.

И пыталась выцарапать мне глаза.

И…

Я душила свою ярость. Я заталкивала ее в глубь себя, вместе с раздражением и ненавистью, я запрещала себе отвечать и…

И оказывается, это никуда не исчезло.

Я по-прежнему их ненавидела.

Всех.

Директрису.

Завуча, которая разбирала инцидент и тоже ненавидела меня за то, что приходится изворачиваться. Евгешкин ведь все записал, как ему и велели. И видео в Сеть слил… и вытащить, затереть его уже не получилось. Сеть ведь место такое…

В душе кипело.

Хотелось высказать все…

– Очень неприятно осознавать, что…

Им всем хотелось выставить виноватой меня. И если бы я ответила, как им хотелось, чтобы я ответила, тем более что смирение мне обычно было несвойственно. А расследование началось, потому как слишком уж громкий выхлоп получился с той истории.

Затаенного гнева хватило, чтобы тоска занялась.

И горела ярко.

Дым заполнял пустоту и глаза резал, будто настоящий. А я… я была там, в тесном кабинетике, выслушивая сбивчивы извинения…

Мне подарили куртку.

Сапоги. И еще розовую сумочку со стразами. Вальская, обняв, чмокнула в щечку. Как ее не стошнило? А Евгешкин ушел из школы. Поговаривали, не просто так, что-то там было, с марками да колесами связанное, но я не вникала…

Земля далека, а небо твердое. И если приклеить к нему крылья, то выдержит всенепременно. Разве мне никогда не хотелось летать?

Изыди.

Дышать.

Нельзя забывать дышать.

Медицинская энциклопедия бабушки, которую меня дернуло в школу притащить. Уж не знаю зачем, но ее отобрали и разодрали на листы, а классная лишь пожала плечами: мол, книга старая, стоит ли поднимать шум.

Ненавижу.

Листки кружатся.

Надо поймать их все. Я докажу… я сумею… я…

Есть.

Существую и… и небо твердое, крылья прилипнут. Надо лишь решиться.

Сволочи кругом.

И незачем жить… незачем… надо… запуталась совершенно. И листки кружатся, если не соберу, не вернусь в разум. А оно мне нужно?..

Я почти решилась.

Или потянулась за листком? Не знаю. Не помню. Просто в какой-то момент наваждение схлынуло, а я обнаружила себя лежащей в луже. Саднили локти, ныл затылок. И было мокро, неудобно.

Противно.

А Малкольм еще пощечину отвесил.

– Гад, – сказала я, вытирая кровь. Крови было как-то слишком уж много для разбитой губы. И текла она не из губы, а из носа. Хорошо так текла, алой лаковой водицей. Я только и могла, что слизывать, слизывать… и в голове вертелось, что выгляжу я еще более жалкой, нежели обычно.