Глава 45

Мне помогли подняться, хотя, видят местные боги, я бы с немалым удовольствием посидела еще часик-другой. Колени дрожали, руки, кажется, тоже… и когда Малкольм потянул за собой, я просто пошла.

Шаг.

И второй. И третий. Если их считать, меньше шансов, что я отъеду просто в коридоре… в обморок бы… благородно и красиво, так нет же, натура моя паскудная цеплялась за сознание и остатки гордости. Поэтому шагаем… шагаем…

В постель я рухнула навзничь, руки раскинула и глаза закрыла. Малкольм стащил ботинки и плед набросил. Сел рядом.

– Есть хочешь?

– Хочу, – созналась я.

– А пить?

– И пить хочу.

Открывать глаза не хочу. И вообще шевелиться, но это временно, пройдет… помнится, после моего первого марафона трехсуточного схожее состояние было. Правда, тогда мне хотелось просто сдохнуть, а теперь… теперь повзрослела, опыта набралась, уверовала, что со временем и слабость пройдет.

Малкольм отошел.

И вернулся.

И не один вернулся. С папенькой, стало быть… представит? А мне оно надо? Мне оно не надо… вот бульончика – другое дело. Он сытный, и жевать не придется, а то челюсти болят. Вообще болит все, особенно почему-то копчик. Наверное, там у меня сосредоточие магических сил, поэтому и дар такой, через задницу.

– Я умерла, – сказала я на всякий случай. И руки на груди сложила, надеясь все же избежать беседы.

– Не хотелось бы вас разочаровывать, – папенька Малкольма явно издевался, – но вы все еще живы и, надеюсь, пребываете в полном здравии. Легкое магическое истощение…

– Чем она его опоила?

– Простите?

– Ваша Ледяная принцесса… что за гадость она ему подсунула? С высочайшего, надо полагать, одобрения? И что он за бред нес про конец мира?

Я приоткрыла левый глаз.

– Знаете, – папенька устроился в кресле. Пиджачок скинул, пристроив на спинке, рукава рубашки закатал, пальцы сжал, перстенек поглаживает. – Может, вы и дальше просто тихо полежите? Пока силы не восстановятся.

– Они уже, – я села. Все-таки разговаривать лежа было неприятно. – Нет, я понимаю, что его, грубо говоря, списали в расход, но… все же травить – это несколько чересчур…

А ведь у любого организма есть резерв самовосстановления.

И клеточная память.

И если разбудить ее, эту самую память, ДНК как первичный план… и подтолкнуть немного, мне не придется восстанавливать нервные связи. Организм сам… проводились эксперименты, я ведь читала… где-то там, в моем мире, когда еще наивно надеялась стать врачом.

Я потерла глаза.

Надо будет… попробовать. Жаль, с Малкольмом этот вариант не прокатит, поскольку его память изначально настроена на самоликвидацию, а я пока не настолько крута, чтобы полагать, будто сумею разобраться с дефектным геномом.

А вот Айзек…

– Вы осознаете, что ваше… обвинение весьма серьезно?

– А я обвиняю?

Я почесала шею.

Копчик по-прежнему ныл, намекая, что не стоит искать приключений.

– Фактически… не имею представления, что именно произошло, однако, полагаю, расследование будет проведено.

Где-то я это уже слышала.

– Кто сторожит сторожей? Что? Рыжий, не пихайся и не маячь. И так в глазах рябит…

Улыбка папеньки стала шире… и как-то предвкушение в ней появилось, что ли? Как-то настораживает.

– Просто… – я ущипнула себя за ухо. Здравый смысл подсказывал молчать и вообще сослаться на внезапную амнезию. Пусть сами разбираются, но язык уже выводил: – Может, его и не собирались травить, но… эта пакость в кровь не из воздуха попала…

– Мне кажется, юная леди, вы делаете несколько поспешные выводы.

И вообще не вашего ума дело.

Помогли?

Получите пирожок. Или медальку. Пирожок лучше, он хотя бы съедобный.

– Однако… – папенька погладил перстенек и потянулся. – Что-то в этом есть… но поскольку я вижу, что в данный конкретный момент времени мое присутствие скорее излишне…

Вот как у них получается так говорить? И язык же узлом не завязывается.

– …я предпочту откланяться, дабы не смущать…

Я икнула и прикрыла рот рукой.

И вновь икнула.

Громко так.

– Вам следует отдохнуть… а мне…

Убраться подальше, сделав вид, что ничего-то особенного не произошло. Икота не прекращалась. А папенька собирался нарочито медленно. И я не выдержала.

– А с концом мира что?

– Ничего, – он поправил галстук. – Любому миру рано или поздно приходит конец…

Охренеть как оптимистичненько. Когда дверь за ним закрылась, я похлопала по кровати и велела:

– Садись и рассказывай… и не финти, а то и вправду конец придет, а мы и не заметим.

Малкольм вздохнул.

И снова вздохнул.

И опять.

У меня икота, у него вздыхота, похоже. Новое слово в медицинской науке…

– Понимаешь… дело в том, что…

…Давным-давно кто-то взял и завел демона. Нет бы котика там, собачку, свинью в конце-то концов. От свиньи толку-то поболе будет. А то демона…

Нет, он не в том смысле демон, что несет с собой кровь, смерть и разрушения, ими лишь живет и вообще мечтает все сущее уничтожить.

Не мечтает.

Просто сущность иного плана.

Нематериального.

Божественная или близкая к ней, почти всемогущая, определенно бессмертная или способная существовать вне временного потока, как полагают некоторые богословы, и воздействующая на пласты реальности. Причем механизмы оного воздействия до сих пор оставались неясны.

Да и вообще, с тварью было… сложно.

Оно и понятно, пусть девственниц на завтрак она не потребляла, как и младенцев и прочий не самый диетический продукт, но все одно соседом было не из лучших.

Было время, когда земли, до которых твари удавалось дотянуться, становились пусты и печальны. По соседним гуляли чума с холерой, время от времени вспыхивали войны, а те, кто выживал каким-то чудом, тихо и незатейливо помирали с голоду.

Тварь же…

Слабела.

Ей нужны были люди. А те не спешили почему-то заселять проклятые пустоши, пока не отыскался то ли герой, то ли идиот, решивший, что он круче прочих. Каким таким макаром он преодолел сто тридцать три препятствия, добравшись в конце концов до Лысой горы, где поблескивал черный камень с частицей иного существа, я не знаю.

И Малкольм тоже.

И почему тварь его просто не сожрала… и как вообще вышло, что был заключен договор? О сути его Малкольм, понятное дело, имел весьма смутные представления, подозреваю, как и большинство смертных иной крови. Главное, было понятно, что тварь покровительствует людям, за что получает возможность кормиться с человеческого стада, но потихоньку, дабы не уменьшать поголовье…

Дальше наступил век воссоединения окрестных земель под рукой Ореста Благого – теперь я понимаю, откуда взялся тот самый обряд и почему у ненормальной девицы его не вышло повторить, – а там и эпоха всеобщего благоденствия, которая, как понимаю, и продолжалась по сей день.

Не то чтобы о твари не знали.

Знали. Все ж такое шило в камне не утаишь, но… знание, оно разным бывает. Сказки там, легенды. Время от времени попытки докопаться до истины и спровадить загостившееся существо в мир иной, благо открылось их неисчислимое множество, но…

Договор на крови.

И кровью подписан. И быть тому, пока есть хоть кто-то, в чьих жилах… и так далее, и тому подобное. В общем-то местная династия до недавнего времени вымирать не собиралась, ибо король был молод и здоров, аки и брат его, Айзек опять же наличествовал, но…

Что-то случилось.

Что-то такое, неладное, отчего вдруг оказалось, что трое физически крепких мужчин – это недостаточно для спокойствия мира. И королевский маг, основной задачей которого и является общение с этим, прости господи, созданием, сообщил, что скоро грядет конец света.

Буквальный.

Мол, камень разверзнется, а существо, в нем заключенное, выйдет, дабы пожрать все живое. Неживое тоже. После чего оно погасит солнце и двинется по мирам, творя всяческие бесчинства…

Перспективка, однако.

Малкольм вновь вздохнул, выводя меня из состояния презадумчивого. Нет, в панику ударяться я не спешила. Все же рациональное воспитание техногенного мира не позволяло до конца поверить, что вся эта сказка про демона – не сказка вовсе.

Умом я осознавала перспективу.

И не верила.

А еще не могла понять, кому понадобилось свергать династию. Оно ведь… одно дело, трон освободить, и совсем другое – мир зачистить. Это совсем уж… ненормально.

Арина заглянула к нам вечерком. И не одна явилась, а в компании брюнета, который выглядел мрачнее обычного.

– Мне жаль, – сказала Ледяная королева светским тоном, – что вам пришлось присутствовать при… нашей размолвке.

Ни хрена себе у них размолвки. А ссора, надо полагать, это когда от здания остаются несущие стены…

– И я вынуждена просить вас… не распространяться.

– Не буду.

– Ни о чем.

– Не обещаю.

Мало ли что входит в ее скромное «ни о чем», слишком уж общо. Арина нахмурилась – надо полагать, до того отказов она не получала. А брюнетик вперил в меня недобрый взгляд – вот и спасай таких – и произнес:

– Это тайна короны…

– Да плевать.

Желваки так и ходят. Нет, а что, он всерьез ждал, что эти три слова наполнят мою душу благоговением и желанием служить новообретенной родине? Я реалистка. Трепаться по углам не стану, но и клятву о неразглашении произносить тоже, они здесь магические, с непрогнозируемыми последствиями.

– Зачем опоила-то? – поинтересовалась я, внимательно разглядывая Арину. Нет, внешне она осталась спокойна, и это выражение удивления… долго тренировалась девочка. Но организм свой не обманешь.

Вот этот желтый туман вокруг сердца.

И надпочечники выплеснули дозу адреналинчика. И мозг заработал. Проклятье, мои знания по нейрофизиологии никогда не отличались глубиной, да и повыветрились за столько-то лет, поэтому точно не скажу, какая зона за что отвечает, но вот эта активность, она неспроста…

– Понятия не имею, о чем вы…

И маска светскости способна ввести в заблуждение кого угодно, но не меня. Дар жив. И это злит. По-хорошему так злит…

– Он ведь мог умереть… на самом деле умереть. Без шуток. Хотя, полагаю, цель была иной… какой? – я продолжала смотреть на нее, точнее в нее, что оказалось куда более информативно. – Беременность?

– Я не позволю ей…

– Расчет на дядю? Прикроет, если что… должность подходящая…

– Замолчи!

А вот это гнев, я его узнаю, красный, удушливый. Надо же, сначала отравила жениха, а теперь еще и возмущается.

– Интересно, что было бы, если бы я не подоспела… один труп, два? Или все это здание?..

Арина выскочила, громко хлопнув дверью. А хорошее воспитание, оказывается, свои пределы имеет.

– Что уставился? – я сунула в рот сушку, хотя стараниями рыжего была сыта и почти благостна. – Еще скажи, что я не права.

Говорить он не стал, то есть со мной, а к Малкольму обратился:

– Не понимаю, как ты ее выносишь…

А самое интересное, ни у красавицы, ни у этого рокового брюнетика и тени раскаяния не ощущается, будто бы все именно так, как должно быть. У меня аж засвербело от желания проникнуть в коварные их замыслы…

Вдруг да получится.

Малкольм шепнул, что образцы он взял и надо лишь до лаборатории добраться. Мы переглянулись и по молчаливому соглашению решили ничего Раю не говорить.

Ну его.

Бука.