Глава 48

Дорогая Маргарита!

Я пишу это письмо, прекрасно осознавая, сколь ты удивлена, но вряд ли обрадована произошедшим. В душе моей теплится надежда, что я все-таки ошибаюсь в прогнозах и потому прочесть его тебе не доведется, однако в кои-то веки мои сердце и разум пребывают в гармонии.

Так случается перед скорой смертью.

Я слышала, но, признаюсь, никогда-то не верила в подобные истории, полагая их досужим вымыслом. Ныне же я испытываю огромное, просто непреодолимой силы желание рассказать, наконец, обо всем…

Я отложила первый лист. Да уж, слов много, туману еще больше, а смысла… покосившись на Малкольма, убедилась, что никуда-то он не исчез. Сидит в кресле, хмурый, насупленный, что сыч, того и гляди заухает. Небось полез в себе копаться и страдать по поводу наличия подозрительной невесты.

Или не подозрительной?

В общем, не мое это дело.

Совершенно.

Я завтра просто-напросто найду эту красавицу, и… там уже поговорим, по-своему, по-девичьи.

Почесав кулак, я взяла второй лист из пухлой стопки.

…Чужие тайны сделали меня заложницей собственной жизни, которая в ином случае могла пойти иначе. И не только моя, как понимаю теперь. Я не умею испытывать сожалений, да и история не знает сослагательного наклонения, однако печать молчания и клятва, державшие меня столько лет, ныне исчезли. И это вновь же является предвестником скорой моей смерти. Я пытаюсь угадать, чье обличье она изберет, но… слишком больно думать о том.

Я вздохнула.

А моя бабушка, настоящая, а не эта вдруг обретенная, никогда не любила жаловаться. Говорила, что смысла в жалобах особого нет, а привыкнуть легко. И вот уж жизнь твоя превращается в поток слез и горестей. Наверное, был в этом смысл.

Был.

И посочувствовать старой леди не выходило.

Сама виновата…

…Однако тебя, полагаю, нетерпеливое дитя техногенного мира, выросшее в обществе иного склада, утомили мои разглагольствования…

Еще как утомили.

…но я воспользуюсь правом мертвеца на последнее слово. Засим силой своей и клятвой, данной пред лицами богов, с которыми моя душа встретится в самом скором времени, подтверждаю, что каждое слово здесь – правда, что история, мною изложенная, верна и может быть использована в королевском суде, если ты сочтешь, что так тому и быть.

Что-то мне это вступление про суд совсем не понравилось. Судов я не любила, хотя и бывать в них не доводилось. Нелюбовь эта была, так скажем, заочного плана. Да и… тайн чужих мне довольно.

Малкольм глаза прикрыл.

Устал?

Он сейчас быстро устает. И боли появились, пока еще слабые, фантомные. Кольнет и отпустит… заноет, потянет и снова отпустит. Я хочу стереть их. И, дотянувшись до его руки, прикасаюсь пальцами. Теплая ладонь, шершавая кожа, которая совсем скоро покроется красной сыпью.

Ее будут лечить.

У них здесь есть и мази, и настои… от кожных хорошо помогает вытяжка из чистотела и корня белого копытника… только эти язвы так просто не закрыть.

Проклятье!

Я должна… сила не лилась потоком. Сочилась едва-едва, и каждую каплю приходилось практически выдавливать. Ничего. Выдавим.

Сумею.

– Не стоит, – он сам убрал руку. – Ты еще не до конца сама восстановилась. А я… я как-то начинаю привыкать к мысли о том, что скоро… И прав отец, если мои дети это унаследуют, то лучше им вообще не появляться. Я умру, а он будет жить… Каждый год меня проверяют целители… проверяли. Иногда дважды или трижды за год. Брали кровь. Волосы. И не только их. Лезли внутрь, пытаясь обнаружить признаки… или выдать заключение, что я совсем здоров. И если сперва я не понимал, что происходит, то… потом начал бояться. Каждый раз после осмотра, когда говорили, что я здоров… пока здоров… отпускало. Этого хватало на пару месяцев… потом появлялось беспокойство… легкое такое… начинаешь поневоле прислушиваться к себе. Искать… вот тут закололо. Или одышка появилась. Или… главное, чем больше ищешь, тем больше находишь. Ты же знаешь, как это бывает.

Знаю.

В теории. На практике я отличалась завидным здоровьем, простуды и те обходили меня стороной, а если вдруг и привязывалась какая-то зараза, то ненадолго.

– Чтобы заглушить этот голос, я начинал вести себя… неправильно. Ввязывался в какие-то истории… однажды сбежал из дому, чтобы бродить по городам пешком, зарабатывать на жизнь музыкой… вдохновение, романтика дороги… на третий день меня отловили местные, которым не понравилось, что я лишил хлеба их парня. Тот в кабаке до меня играл. В общем, в себя я пришел уже в клинике, с сотрясением, парой трещин в ребрах и отбитыми почками… это на некоторое время вправило… с Раем… спор – это весело. Отвлекает, да… позволяет чувствовать себя этаким кукловодом, хотя на самом деле все мы куклы богов.

Да уж, оптимизм из рыжего так и прет. С другой стороны, не факт, что в его ситуации я сама не ударилась бы в перманентную депрессию.

– Поэтому… мне жаль, что я тебя обидел.

– Ты уже говорил.

– А ты услышала?

– Услышала, – я протянула листок. – На вот, отвлекись… заодно советом поможешь. Чую, сама я в этом не разберусь.

…Мне было не так много лет, когда судьба свела меня с некой юной особой, с которой у нас имелось много общего. Мы обе происходили из родов древних, славных, однако прихотью Судьбы оказавшихся в затруднительных обстоятельствах. Мы обе были благословлены даром и немалым талантом, который порой важнее дара, и видели свою жизнь в весьма определенном свете.

Каюсь, я несколько лукавила в прошлой нашей беседе, рассказывая о жизни своей, но на то имелись свои причины. Ты услышала ту историю, которую знает свет, и никого-то, вздумай ты поделиться ею, она не удивит. Иная же была заперта клятвой, даденной неосторожно, за что я не единожды кляла себя и свою доверчивость. Остерегайся обещаний, Маргарита, иные могут дорого обойтись не только тебе, но и твоим близким.

Нет, вот почему они здесь не могут написать просто и конкретно? Зачем эти словесные нагромождения, в которых так и тянет поискать скрытые смыслы?

…Правда же состоит в том, что родителям моим не было до меня дела. Они, увлеченные собственной жизнью, никогда-то не снисходили до дочери, которая уродилась слишком скучной и обыкновенной, чтобы блистать. Впрочем, меня это лишь радовало, ибо праздному времяпрепровождению я предпочитала тишину нашей библиотеки. И хранитель рода, которого я полагала другом, всячески способствовал развитию моих талантов.

Будь осторожнее с ним, Маргарита. Он, и вправду хранящий род, служит вовсе не ему, но тому, о чьем существовании все предпочитают молчать, будто бы молчание способно защитить хоть в чем-то.

Охренеть. Чем дальше, тем оно мне меньше нравится.

…Именно хранитель способствовал моему знакомству с Киреной. И мы с первого взгляда пришлись друг другу по душе. До того момента у меня не было подруг, хотя печали по этому поводу я не испытывала. И лишь когда в жизни моей появился человек, способный равно разделить и радости, и тревоги, я осознала, сколь одинока была прежде.

Мы учились.

Мы мечтали. Мы делились секретами… Кирена была ментальным магом, редкость по нынешним временам. И по понятным причинам дар свой истинный она скрывала, не желая привлечь внимание Конторы. К сожалению, ментальные маги не могут существовать сами по себе, слишком опасными их полагают. Даже мне она открылась далеко не сразу. И, признаюсь, в первые мгновения я испытала неподдельный ужас. А что, если моя симпатия, моя привязанность есть лишь результат ее воздействия? Я видела боль в ее глазах, и все же ничего не могла с собой поделать.

Мы расстались.

И эти три дня были самыми отвратительными в моей жизни.

Именно тогда, желая помириться и показать, что я вижу в ней друга и только друга, что доверяю ей, как самой себе, я и предложила провести обряд смешения крови. Его еще именуют обрядом братания, но мне это слово всегда казалось слишком претенциозным. На своем веку я встречала немало братьев, люто ненавидевших друг друга.

Суть же обряда состоит в том, что два человека становятся близки друг другу. И чем больше изначальное сходство душ, тем сильнее единение. Помимо символизма у нас получилось обменяться дарами. У Кирены ее слабый дар огня стал чуть сильнее, прикрывая истинную ее суть, а я же получила способность чувствовать людей. Не скажу, что это меня обрадовало. Очень скоро я поняла, что этот дар – червивое яблоко, от которого мне ныне не избавиться.

Правда, со временем я научилась использовать его во благо рода.

Постепенно наши с Киреной пути разошлись. Я поступила в университет, видя в том возможность совершенствовать свой дар и улучшить состояние рода. Некоторые мои идеи оказались весьма удачными, однако по молодости лет я позволила им уйти в чужие руки. После я не повторяла этих ошибок. В головном отделении Королевского банка тебя ждет ряд документов. Полагаю, обладая на редкость практичным складом ума, ты правильно оценишь ситуацию.

Так.

…бабуля, по ходу, еще тот Штирлиц. И вот получается, мне завтра в банк надо? Вот почему мне все это добро не передали одним пакетом, а квест затеяли?..

…Амелия полагает, будто именно она распоряжается финансами рода, а по понятным причинам я не могла открыть ей правду. Боюсь, обида помешала бы ей мыслить рационально. Да и мой сын, полагаю, узнав об истинном состоянии дел, не стал бы сдерживаться в пагубных своих пристрастиях.

Однако возвратимся к подруге. Она отучилась лишь год, после чего вышла замуж за человека много старше ее. Он был весьма состоятелен и отличался довольно буйным нравом, который, впрочем, Кирена укротила не без помощи дара.

Пожалуй, жизнь ее – состоятельной и любимой супругом женщины – была безоблачна. Она сама признавалась мне, что счастлива, но… мечтает о любви.

Мы были юны и обладали всеми недостатками, присущими этому возрасту, – чрезмерной самоуверенностью, убежденностью, будто ничего-то дурного с нами не произойдет, и немалой жаждой любви. Она проснулась в нас одновременно, уж не знаю, кто первый спровоцировал эту волну, но… я вдруг осознала, что никогда-то в жизни никто не любил меня по-настоящему.

До головокружения.

С безуминкой.

Чтобы мир улетал из-под ног. Ныне я думаю, что дар Кирены и наша связь сыграли злую шутку. И ее горячая любовь откликнулась во мне. Порожденное ею же эхо и привело к на редкость неудачному браку. Мой супруг умел пускать пыль в глаза, правда, надолго его не хватало. Ему достало времени очаровать меня, да и я рада была очароваться. Когда же брак наш подошел к логическому завершению, я с ужасом обнаружила рядом с собой человека в высшей степени неприятного. Более того, этот человек почему-то полагал возможным для себя навязывать мне свою волю. Признаюсь, я сама отчасти виновна в ситуации, в которой оказалась. Выданная в любовном угаре доверенность была использована, чтобы сделать огромные займы, погашать которые мой супруг не собирался. Он каким-то образом сумел заложить поместье не один, не два, но тринадцать раз.

Я присвистнула самым неинтеллигентным образом. А дядечка-то был талант! Надеюсь, бабуля воздала этому таланту по заслугам. Хотя… я по-прежнему ей не сочувствовала, просто… просто нельзя брать чужое.

Нехорошо.

И свое отдавать не стоит, особенно всяким проходимцам. Брачный контракт составить, что ли… нет, я замуж в целом не собираюсь, но… мало ли как жизнь повернется. Это тот случай, когда лучше, чтобы бумага была…

…Я не говорю о таких мелочах, как родовые драгоценности, коллекция картин, которую и без того пришлось проредить, рассчитываясь с долгами родителей. Я вдруг поняла, что рискую остаться не просто нищей, но угодить под статью о мошенничестве. И признаюсь, я испугалась. За себя. За ребенка, который только-только появился на свет.

Еще немного, и всплакну.

Я передала очередной листок Малкольму.

– Ты уверена? Кажется, это несколько… личное.

– Не для меня.

Я не собираюсь никого осуждать. Это напрочь лишено смысла, да и… наверное, постаравшись, можно что-то исправить.

Изменить.

Исцелить и вообще, только… почему мне не хочется? Я повернулась к зеркалу, пытаясь понять, что это, усталость или приобретенная стервозность? Я ведь, сугубо теоретически, должна бы стремиться к воссоединению семьи.

Отец очнется от колдовского сна. Мама станет прежней. Они найдут друг друга и… и простят, конечно. Не смогут не простить, помирятся, переселятся из города куда-нибудь в тихий домик, чтобы вишни вокруг и яблони.

Пасеку поставят.

Будут жить в любви и согласии, среди вышитых скатерок и фарфоровой посуды, старательно делая вид, что прошлое забыто. А я… я ведь не уверена, что смогу поддержать их игру. В ней мне уготована роль спасительницы, а заодно уж дочери, которая должна бы быть счастлива общим счастьем, только у меня от одной мысли об этом ком в горле застревает.

Я буквально вижу эту свежеотретушированную жизнь.

Нет.

Не хочу. Не буду… и не заставите. Слышишь, мертвая бабуля, я не обязана разгребать твои ошибки! Ваши ошибки… вы взрослые сильные люди, а я – ребенок… была ребенком, который оказался виноват во всем. И я не хочу притворяться, будто все эти годы можно просто взять и задвинуть куда-то…

– Все в порядке? – Малкольм присел рядом. – Тебе не обязательно читать. Если хочешь…

Он провел ладонью над круглой свечой, полагаю, носившей исключительно декоративный характер, но на поверхности ее появился огонек.

– Можешь сжечь… по одному или все разом.

– Тебе нельзя колдовать.

– Какая разница? – он пожал плечами. – Раньше, позже… раньше, наверное, даже лучше… я не хочу, чтобы меня запомнили слюнявым идиотом, не способным узнать собственное отражение в зеркале…

– Хочешь, я тебя убью?

А что, предложение в духе вечера. Я ведь могу. Я знаю, что могу… на это мой дар готов, вон, виляет хвостом, что собака бродячая, прямо-таки подзуживает. Что, Марго, давай сердечко остановим. Это просто… слегка нарушим проводимость в пучках Гисса… никто не узнает.

Никто не поймет.

А если и поймут, то не докажут. Или еще вот аневризму организовать можно. Она потом раз – и лопнет. Аневризмы, они ж такие, со всеми случаются… или тромб… Тромб – тоже красиво, просто сгустим кровь, слепим тромбоциты в крохотный комок и пустим его по кровотоку.

Проклятье!

Чтоб он мне так охотно идеи на исцеление выдавал. Так нет же, паскудина, тут он отступает, мол, сложновато ремонтировать, сама думай.

И подумаю.

– Хочу, – Малкольм свечку взял в ладони, сдавил, сминая воск. – Я вообще-то Рая попросил. Он обещал… проследи, чтобы выполнил, ладно? Если вдруг спросит, есть ли шанс…

– Солгу.

– Хорошо.

Вот и договорились.