Глава 53

Я честно надеялась отсидеться. Героизм во мне погиб еще в те незапамятные времена, когда я, в очередной раз сбежав из дома, решила перекантоваться ночь в парке.

Пьяная компания.

Разборки.

И наука дяди Лени… забег по кустам, адреналин в ушах и осознание, насколько мне повезло, потому как все могло закончиться иначе.

В общем, на подвиги меня не тянуло в отличие от Малкольма, которому в его комнате да с амулетом на шее могучей никак не сиделось. Сначала он расхаживал кругами по часовой стрелке, потом, притомившись, а может, голова закружилась, пошел против часовой.

Добрался до двери.

Отступил.

Повернулся спиной и застыл скорбным изваянием. Губы поджаты. Выражение лица решительнейшее и на челе печать глубоких раздумий. Стало быть, не способен решить, что ему делать: то ли мир спасать, то ли меня охранять.

– Не надо путаться под ногами у взрослых людей.

– Что?

– Не лезь, говорю. Сами разберутся. Лучше скажи, что такое мих… михл… та штука, которую мы нашли? – Меня передернуло. Нет, вот разумом понимаю, что ничего особо мерзкого в той звезде не было, но разум разумом, а ощущения ощущениями.

Малкольм поскреб макушку, бросил тоскливый взгляд на дверь – как же, там судьбы мира решались, и без него, – и произнес:

– Это инструмент опосредованного ментального воздействия… я тоже не много знаю. Сама понимаешь, не тот курс, который будут читать при универе, и вообще, все менталисты обязаны пройти регистрацию в Конторе.

Интересно, там санор Альгер отыскал мою любезную сестрицу? И понял, кто она есть? Бабуля-то молчала… усилила линию крови, селекционерка хренова…

– Там их и обучают…

Прививают верность родине и заодно уж санору.

– Обычное внушение, как правило, долго не держится. Боги наделили людей свободной волей, – Малкольм поскреб ногтем ручку. Все-таки душа его требовала действия, хотя, зуб даю, прекрасно он понимал, что в игре взрослых магов его раздавят и не заметят. Лишние мы там.

Лишние.

Только все равно неспокойно.

Я поерзала, пытаясь отрешиться от этого неприятного ощущения, что быть мне надлежит совсем в ином месте.

– Поэтому любое воздействие, во-первых, довольно заметно, особенно если навязываемая воля как бы заставляет человека делать то, что этот человек в нормальном состоянии делать не стал бы. Во-вторых, держится оно недолго. И чем сильнее дар у внушаемого, тем быстрее развеивается наведенная воля.

Не надо геройствовать.

Вот не надо.

И дар мой, который вновь ожил в самое неподходящее время – будто бабочки в животе. Вылупляются. Прям слышу, как лопаются сотни тугих коконов, выпуская чешуекрылый рой. И снова мутит.

Воображение, чтоб его…

– Амулеты же вроде мирршаха позволяют воздействовать мягко, опосредованно… просто постепенно внушается какая-то мысль…

– И не одна, – дверь распахнулась, и в комнату вошла моя сестрица собственной персоной. – А мы вас в другом месте ждали… ждали-ждали и не дождались… Айзек, дорогой, иди…

А раньше у него взгляд осмысленным был.

Нет, я знала, что в деле спасения мира без жертв не обойтись, но вот… продолжала надеяться на лучшее.

Мастер Витгольц никогда не любил убивать.

Умел, это да… какой боевой маг не умеет, но вот чтобы любить… он вздохнул и, материализовавшись за спиной санора Альгера, вогнал клинок в шею.

Хрустнули позвонки.

Завалилась голова.

И то, что еще недавно было человеком – а оно было, Витгольц проверил, – медленно покачнулось и уткнулось лбом в стол. От клинка же поползли черные линии, разрушая энергетическую структуру заклятия.

Заклятия?

Конечно, не стоило и надеяться, что все будет так легко. А санор Альгер оказался куда беспринципней… личина сползала, позволяя убедиться, что казнил мастер Витгольц не того, кого следовало бы.

– Проклятье, – сказал он, вытаскивая клинок.

Мальчишка…

И лицо смутно знакомое, значит, из своих, хотя если не запомнился, то талантами не блистал или, напротив, не доучился, перешел под патронаж, мать его…

Тело покачнулось, и мастер придержал его, позволив упасть на пол мягко.

Что ж… совесть его попозже помучает, это она умеет, а сейчас стоит заняться делом. Тем более на черном ковре постепенно проступал черный же узор отсроченного заклятья. Ловушка создавалась медленно, но была до отвращения точной.

Впрочем, и не такие случалось ломать.

Или…

Мастер Витгольц позволил дымному щупальцу коснуться руки. Ожог был неприятен, а холодок, расползшийся по крови, заставил на мгновенье усомниться: так ли хорош был план?..

Холод пробирался глубже.

Он парализовывал мысли. Он мешал сосредоточиться… он…

– Надо же, – санор Альгер вышел из шкафа.

Пошло.

Но… мастер пригляделся: а шкаф-то непростой и вряд ли вовсе шкаф.

– А мне сказали, что вы умерли… не стоит, эта структура вам не по силам.

Быть может, быть может…

– Во внешних мирах изрядно любопытного встречается, – санор переступил через истончившиеся нити, которые ему вреда не причиняли. – Местные называют эту структуру сетью Ллайс. Используют для охоты на животных. И еще отступников казнят. Вешают на ней и оставляют умирать… тело неподвижно, однако все ощущения сохраняются… скажем, если мне вздумается вас ранить…

Блеснул клинок, вспарывая кожу на лице.

Варнелия будет ругаться.

Ничего, когда все это закончится, Теодор увезет ее в отпуск. Скажем, в Ххнаш, маленький мирок из числа тех, которые во множестве существуют в пределах четвертого кольца, но при всем том особого интереса не представляют.

Там красиво.

Море оттенка аквамарина. Белые скалы. Белые пески. Ветер и солнце. Деревушки… местные ловят рыбу и верят в то, что являются потомками Великого Спрута. Они выходят в море в утлых лодчонках, строят дома из листьев и по вечерам поют и пляшут, ибо море и без того горько от слез…

Тот островок…

И дом, должно быть, сохранился. А если нет, Витгольц отстроит новый, ему не впервой.

– Не желаешь ничего сказать? – Альгер вытащил клинок из шеи мертвеца, вытер о пиджак последнего и, подкинув на ладони, сказал: – Интересная штука… последнего упокоения? Разрушает не только физическую, но и тонкую энергетическую структуру? И не стыдно тебе лишать меня посмертия?

Он вспомнит, каково это – охотиться с острогой на сонных рыбин, что незадолго до рассвета поднимаются из глубин за облаками пурпурного криля.

Или собирать ракушки.

Жарить их на костре…

Как и плоды местных деревьев. Колючие шары аннахри с розоватой нежной мякотью и длинные твердые палки юкики, которые закапывали в песок, предварительно смазав глиной. Жареные, они имели вкус мяса…

– Не смотри ты так тоскливо… кто-то побеждает, а кому-то приходится…

Прибирать.

Острая игла вошла в бедро санора Альгера, и тот дернулся, отшатнулся и, запнувшись за ковер, упал на спину. Надо же… пригодилась.

Мастер Витгольц запустил сердце быстрее, отрешаясь от тянущей боли в мышцах. А кость в руке треснула-таки… точно заругает…

Отпуск.

За все годы, когда он служил короне… и премиальные тоже… и вообще… первый шаг дался с трудом. Одеревеневшие мышцы слушались плохо, суставы, кажется, скрипели, а в затылке появилась характерная боль. Еще четверть часа, и накроет откат…

А миры – это да… много в них интересного, только не стоит думать, что одной конторе позволено заглядывать за порог.

Он с трудом наклонился, вытащил кинжал из онемевших пальцев санора Альгера и, проверив пульс – паралич был глубок, – приставил к груди.

Плетения давались с трудом, но…

На сей раз ошибки не будет.

Клинок легко пробил кожу и вошел аккурат между пятым и шестым ребрами. Санор даже не дернулся… и вот спрашивается, чего человеку для счастья не хватало?

Головная боль нарастала волнами.

Надо было уходить, только…

Мастер Витгольц огляделся: не успеет. Яд Великой Паучихи уже распространился по крови, и… шкаф… до шкафа он точно доберется.

Отлежится.

Будет плохо… но не привыкать… и ведь прав, поганец, прав… чувствительности яд не лишает… и те сутки, которые мастер Витгольц, тогда еще наивный выпускник, полагающий себя могучим магом, провел в сетях под палящим солнцем, многое изменили…

К примеру, снизили чувствительность к яду…

В третий раз, глядишь, и вовсе не заметит… не будет третьего раза… ну его… что корпус… титул он уже получил, и давно… что королевскую тайную службу… высокая честь, мать ее, которая выходит боком.

Мышечный спазм заставил тело выгнуться…

И закрыть дверь шкафа, активируя венец заклятий. Маскировка… защита… хорошо… кто бы сюда ни вошел, сейчас мастер был беспомощней младенца…

Песок белый.

Море синее… и никаких заговоров, никаких заговорщиков… короля тоже к демонам нижнего мира…

Показалось, что вдалеке раздался чей-то раскатистый смех.

– Если бы ты знала, как я тебя ненавижу, – сказала Мелисса, отступая.

А брюнетик наш тоже остекленел. Стало быть, в разум возвращаться стал, что не прошло незамеченным. И вот эти двое, с глазами-пуговицами, мне совершенно не нравились, а уж оружие в их руках… зуб даю, что эти узорчатые трубочки, стразиками усыпанные гуще, чем бархатное платье на цыганском рынке, несут в себе немалую разрушительную мощь, не говоря уже о том, что и сами парни отнюдь не отличаются миролюбием.

– Догадываюсь, – я сжала руку Малкольма, надеясь, что сообразит не переть на рожон. Кто ж ее знает, может, Мелиссе что двое, что трое – все едино…

Дар притих.

А то, жареным запахло, он и исчез… и в голове никаких мыслей.

– Зачем она? – поинтересовался Малкольм.

У меня.

Нет бы у сестрицы моей спросил.

– Жадность, – я спрятала руки за спину. Интересно, а, не прикасаясь к Мелиссе, получится ее на тот свет отправить? Ну… дар ведь не так давно предлагал варианты на выбор. Там инсульт, инфаркт и эмболию в придачу. Что ж теперь примолк-то? – Есть люди, которым всегда и всего мало. Один мой хороший знакомый говорил, что жадность – первый из грехов человеческих…

И нет, наверное, я не хочу убивать сестру. Не из большой любви, ее во мне никогда не было, и, подозреваю, с годами она тоже не прорежется, однако вот… грех на душу?

Моя выдержит.

Она еще не то выдержит.

Просто… я стану похожа на нее? Или…

– Сиди смирно, дорогая, если, конечно, не хочешь, чтобы эти двое остались без мозгов… кстати, убьешь меня, и весь мир сгинет.

Ей бы еще захохотать зловеще, для полноты образа. А то ишь, явилась, злодейка в полосатом платьице.

– А с чего ты взяла, что мне есть до них дело?

Вот интересно, где ректора черти носят и прочих спасателей, ибо крепко я сомневаюсь, что он станет в одиночку заговоры разоблачать, и вообще. Давно пора явиться в свете добра и с пламенеющим мечом. Что-то подсказывает, что мечу Мелисса внемлет куда охотней, нежели какому-то там свету.

Я же пока поговорю.

Подожду.

И она сюда не просто так явилась. То есть, что убить меня желает, оно понятно, естественно даже… я бы, наверное, на ее месте тоже ненавидела какую-то там бедную родственницу, которая вдруг выплыла и поломала к лешему все планы.

Но убить легко.

И иначе можно было бы… подойти, угостить каким-нибудь чудо-зельем и потом подвести к окошку… а она тут двоих подчинила, того и гляди, на третьего аркан набросит.

– Есть, – Мелисса смахнула капли пота. – Иначе не стала бы их вытаскивать… но нас ждут.

– Где?

– В одном чудесном месте… знаешь, он сказал, что из меня получится отличная королева.

– Солгал, – я пожала плечами. Вот отправляться в чудесное место не хотелось совершенно. Во-первых, не факт, что там меня не принесут в жертву какому-нибудь особо паскудному демону, во-вторых, отыскать нашу компанейку вне комнаты будет намного сложнее.

Не хлебными же крошками след вырисовывать.

– Ты завидуешь.

– Чему? Поехавшей крыше? – я не стала сопротивляться, когда она взяла меня под руку. Со стороны смотрелось, пожалуй, довольно мило. Две сестрички… и похожи-то до умиления, только у нее щечки пухлее.

– Всему…

Окно портала расползалось под ногами.

Эй, нас вообще спасать будут?

– Не дергайся, Маргошенька, – Мелисса рассмеялась. Да уж, зловещий хохот ей еще тренировать и тренировать, и вообще над имиджем поработать бы. Злое зло не имеет права носить заколки-бабочки и перстенечки с горным хрусталем. – Если рассчитываешь на ректора, то ему есть сейчас чем заняться… представляешь, массовое самоубийство… какой кошмар… если не остановить волну…

Я представила.

И пожелала бабке сгореть в аду. Она ведь если не знала, то всяко догадывалась, отсюда и письмецо в жалкой попытке прикрыть собственную задницу.

Заварила…

И эта не лучше. А пятно расползается по полу этакой черною пленкой. Края мерцают, и куда выведет…

Айзек и Рай шагнули одновременно.

– Не надо сопротивляться, – промурлыкала Мелисса. – Я ведь могу и с тобой так…

Не может. Могла бы, не стала бы возиться…

– А то ты знаешь? – она прижалась щекой к моей щеке, приобняв за плечи. – Может, мне доставляет удовольствие видеть тебя такой… растерянной, запутавшейся, ни на что не годной.

Это мы еще посмотрим.

Я позволила втолкнуть себя в пятно и не удивилась, когда Малкольм встал рядом. Вот теперь он был доволен: идем спасать мир. Даром что команда спасателей калечная.

Как-нибудь.

Это походило на провал. Пол исчез, и мы… ухнули.

Куда?

Во тьму.

В вязкую такую, пыльную тьму. В бабкиной кладовке, где я однажды по глупости и малолетству закрылась и просидела вечность – на самом деле минут десять, пока бабка не хватилась, – и то чище было. Я почесала нос, с трудом сдерживая чих.

Рядом кто-то протяжно застонал. А в следующее мгновенье и свет вспыхнул, не сказать чтобы яркий, но нам хватило.

Итак…

Комната.

Такая вот мрачная комната, которая невольно навевает мысли о камере. Ага… решетки вижу, дверь перекрыли. В остальном же… окон нет и ощущение, что находимся мы во глубине сибирских руд. Пыль в углах. Паутина клочьями с потолка свисает. Потолок, к слову, неопределенно-серого цвета. Стены украшены цепями.

Кровать дощатая с остатками истлевшего белья.

Грязная тряпка одеяла стыдливо прикрывает ночной горшок. А в полу дыра имеется, полагаю, для канализации… как-то вот… неуютненько. И груда костей у дыры не добавляет душевного спокойствия. Череп темный, вони не слышно, значит, или лежат эти кости давненько, или вообще куплены антуражу ради в местном магазине полезных товаров.

Ладно.

Потом посмотрим.

Я огляделась.

Айзек без сознания. Шею вывернул, рот приоткрыл, слюну на грязный пол пускает. Рай… сидит, сдавив голову руками, да покачивается. Малкольм, белый, к стене прислонился, глаза закрыл, но живой, что уже достижение, как понимаю.

Мелисса же…

А где сестрица моя разлюбезная? Сгинула по пути? Или… сгинули?

– Эй, – я развернулась. – Ты где, блаженная?!

Эхо прокатилось по коридору.

Я подошла и попыталась выглянуть, но коридор был темен, да и решетка, хоть и покрылась толстым слоем ржавчины, держалась крепко. Прутья стояли часто, голову сквозь них не просунешь.

Зато эхо разгулялось, разговорилось на разные лады, будто друг с другом перекрикиваясь.

Блаженная?

Блаженная… еще какая… блаженный от слова «благо»? Или это я опять не угадала? С языком сложно, а вот…

Шорох.

Крыса? Крыс я не то чтобы побаиваюсь, скорее разумно опасаюсь. Крысы, они порой поопасней льва будут, особенно если много…

Так, успокоиться.

Никто не нападет сразу. Крысы для этого слишком осторожны, за что честь им и хвала. Сперва разведчиков пошлют, потом…

Потом мы выберемся.

Даром, что ли, под боком у меня целых три могучих мага.

Смех.

Далекий такой. И болезненный. Болит голова. Раскалывается просто-напросто, будто спицу сунули, и вообще… дышать надо.

Глубже.

И выдохи на счет. И что там про йогу говорили… йога – это модно, как пилатес и еще какая-то оздоровительная хрень, на которую у меня не было ни денег, ни времени… денег сейчас довольно, времени, похоже, тоже хватит, если из камеры не выберемся. Самое время учиться дышать правильно.

Смех пробирал до костей.

И кости бы перебрал, если б смог. А он может? Он? Может, он нечеловеческой природы?

Шаги.

Звонко цокают каблучки по камню. Плывет в темноте круг-светляк, за которым вырисовывается темный силуэт. Надо же, не провалилась в бездну, видать, я плохо пожелала… надо будет конкретизировать, так сказать.

– Живы? – не скрывая разочарования, поинтересовалась Мелисса.

– А ты на что надеялась? – я оперлась на решетку, которая скрипнула, но вес тела моего выдержала.

– Мало ли… придется самой, а я не слишком люблю марать руки.

И потому перчаточки надела. Понимаю. Разумная предосторожность…

– Шла бы ты…

– Пойду, а вы тут останетесь. Не страшно?

Я пожала плечами. Страшно? Страшно было ныкаться по кустам от пьяной гопоты, которая громко рассказывала, что со мною сделают, если найдут. Или вот мамашку после первого передоза откачивать. Тогда я еще не знала про передоз и думала… ай, не важно.

Или смотреть, как бабушка умирает.

Или…

Я знаю, что такое страх, когда руки леденеют, а ноги отнимаются, когда из всех мыслей в голове остается одно – это не может произойти со мной. Только не со мной…

– Думаешь, откроют? – сестрица ткнула пальцем в решетку. – Брось… это место строили, чтобы держать магов. Поэтому…

Оставь надежду всяк сюда входящий.

Понимаю.

– И давно?

– Что?

– Строили давно? – я потрясла увесистый замок, который выглядел весьма древним.

– Лет триста тому…

Что ж, тогда есть шанс обойтись без магии, только сестрице об этом знать не следует.

– И что, ты решила держать нас здесь и дальше? – я вытерла руки о брюки, все равно им хуже не станет, а ржавчина была… жирной.

Неприятной.

– Почему ты думаешь, что я отвечу?

Потому что тебе страсть до чего хочется поговорить. Выплеснуть на меня всю свою ненависть, а заодно обиды, а потом, когда я проникнусь – что вряд ли, но не стоит разочаровывать человека, – рассказать и о великом плане. Возвыситься, так сказать, интеллектом над нами убогими.

– Почему бы и нет… ты же зачем-то пришла.

– Мне надо подождать.

– Чего?

Мелисса прижала палец к губам и отступила. Шаг. И еще шаг. Тьма становится плотнее, она проглатывает сестрицу, и даже фонарь в ее руке растворяется, хотя и не сразу.

Да уж… антуражи способствуют.

Я обернулась.

Айзек, кажется, пришел в себя. И Рай ожил… вот как бы понять, в своем он уме или еще не слишком?

– Мы все умрем, – Айзек встал на четвереньки.

– Еще скажи, что в страшных мучениях…

– Возможно, – не стал спорить он, поднимаясь на колени. И встал. Прислушался к себе. – Магия не действует… так и должно быть.

– Только твоя не действует или в принципе? – на всякий случай уточнила я. И к Малкольму подошла, уж больно бледным он гляделся. Ничего. Пульс ровный. Дыхание тоже… а дар мой ничего, жив, во всяком случае, я вполне вижу его.

И вязкую черную пакость, которая разносится по крови.

К вечеру станет хуже.

Если мы до вечера вообще дотянем.

– В принципе.

Рай со стоном поднялся и спросил:

– Где мы?

– Во дворце, – ответил Айзек. Решетку он потряс, чем вызвал новый приступ потустороннего смеха, от которого меня едва наизнанку не вывернуло.

Во дворце, стало быть. Как-то вот… иначе я себе дворцы представляла. Золото там, статуи… зеркала, белый мрамор, блеск и сияние. А тут…

– Это самые нижние уровни… я здесь был… однажды…

От решетки он отстал, хотя и пнул напоследок.

– Я только не понимаю, как…

Как, как… каком кверху. Бабуля, чтоб ее… и от кого сестрица узнала о своем божественном происхождении? Вариантов немного, и оба не нравятся… вот бабуля бы молчала. Она, при всех своих тараканах была человеком практичного склада, понимала, что королевский род не слишком обрадуется новой родственнице…

И про клятву вспомнить стоит, хотя тут надо признать, что я сути ее не знаю, а потому…

Темнота ждала.

И тот, кто в ней скрывался, смотрел в меня. Он видел мои мысли, видел меня всю, какая есть, с жалкими мечтами и пустыми надеждами. Он способен был сожрать их, да и душу мою вытянуть из тела, выпить в один глоток.

Страшно ли тебе, девица?

Еще как, тварь неведомая… только хрен тебе, а не страх… все мы смертны, иные просто больше прочих.

– Нас в жертву принесут? – я прищурилась, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-то.

– Уже.

– Но мы живы.

– Пока.

Айзек подал руку приятелю.

– Это… его территория… нижние уровни… сюда приводят преступников. Приговоренных к смерти… или желающих королевской милости…

Ни хрена себе милость!

– За некоторые преступления расплачивается не только человек, но и род, – Айзек присел на кровать. И грязь его не смутила. – И тогда у приговоренного есть выбор. Он умирает здесь, и эта смерть окончательна, как физического тела, так и души, но род остается непричастен к его деяниям.

Она была рядом.

Везде.

Она… он… оно? Скорее оно, ибо человеческие рамки были слишком узки для этого существа. Оно являлось и камнем, и решеткой… тьмой и…

Я решительно отмахнулась от острого чувства своей никчемности. И без тебя знаю, что я мала, слаба и вообще пушинка пред лицом вечности. А с замком мы попробуем справиться… да… старый и заржавевший, несложный, но тугой именно из-за ржавчины.

– Ты говори, говори, – попросила я Айзека. В тишине чужое присутствие ощущалось слишком уж явно, чтобы у меня вышло от него отрешиться.

Замок таки щелкнул, только, почудилось, вовсе не от моих усилий.

Оно тоже любило поиграть.

Например, дать жертвам шанс…

– Да… особо сказать нечего… это древний договор. Королевская кровь – это оковы, которые держат… существо здесь.

Ага, значит, имени ему дать не додумались.

Имя – это просто набор звуков, зачастую случайный. Оно не значит ничего… совсем ничего… и глупо тебе, девочка, думать иначе.

Глупо.

Но я не боюсь выглядеть глупой.

– Идем, – я повернулась к магам, которые больше не казались грозными.

– Это лишено смысла, – со вздохом объяснил Айзек. – Он принял нас… и не отпустит.

Ага, поэтому надо успокоиться, лечь, сложить ручки на груди и тихонько ждать страшной кончины.

Хренушки.

Я и кукиш скрутила, чем неведомую тварь развеселила окончательно. Это да… вот такие мы юмористы… может, отпустишь?

Малкольм молча двинулся за мной.

И Айзек.

И брюнетик… ясно, в одиночку помирать скучно. Да и…

– Эй, сестрица… ау… – голос мой прокатился по коридору.

Может, свет хоть включишь, а то ненароком оступлюсь, шею сверну и все веселье закончится? Тварь хохотнула – будто стеклянными когтями по мозгам провели – и согласилась.

Медленно налились сиянием стены и пол.

Да… обстановочка.

Камеры.

И снова камеры… решетки ржавые, замки тяжелые… кости… в некоторых – возле решеток, в других – горками. Кто-то вытянул руку сквозь прутья… вот тебе и зверский оскал монархии.

– Это же…

А Малкольм не знал. И смятение его сладко, твари по вкусу… выплюнь немедленно, не видишь, ему и без тебя тяжело, а ты…

Существует.

Существовало… оказалось заперто в этом клочке пространства… связано кровью, и теперь…

– Прости, – Айзек остановился перед камерой, в которой кости виднелись в груде разноцветного тряпья. Платье? Значит, попадали сюда не только мужчины… вот тебе и гендерное равенство. – Но так было надо…

– Кому надо?! – крик Малкольма утонул в вязкой темноте.

Идеалист.

Как маленький… будто и не знает, что за все приходится платить. Просто цена разная. А мир в королевстве не может стоить дешево.

И тварь согласилась.

Ей было…

Скучно?

Тоскливо? Пожалуй, так. Я не находила слов, чтобы описать это состояние. А ведь она… она невероятно стара, если сравнивать со мной, но в то же время… божественное дитя, запертое в клетке вместе с игрушками-человечками.

И оно устало.

– Извини, – тихо сказала я.

– Что? – Айзек потер глаза. – Я не понимаю только, как она… почему она вообще смогла…

– Потому что помогли.

На самом деле все просто. Вопроса лишь два: кому выгодно и у кого есть возможность? И если на первый я не могла ответить до бабулиного письма, то второй…

Тварь тоже послушает. В последнее время ей понравилось играть с живыми, правда, жили они не слишком долго, а поднятые после смерти становились неинтересны. Нет, она не ломала игрушки специально, просто…

Так получалось.

Я понимаю.