Глава 12
Аня битый час крутила телефон в руках, в который раз решая неразрешимый для себя вопрос — позвонить родителям или нет, попросить о помощи или пытаться и дальше справляться самой.
Уже месяц она жила одна, вернее, вдвоём с Василисой, и чувствовала, что становится всё сложнее и сложнее. Финансово, физически, морально, уже начала посещать мысль помириться с Олегом, тем более — он перестал пить, в этот раз всерьёз и надолго, вёл себя безупречно, старался изо всех сил, а она…
Она не могла простить то, что случилось. Себя простить не могла.
До сих пор без отчётливой дрожи во всём теле не могла вспоминать то жуткое утро, когда такси неслось в сторону центра города, в детскую больницу. Отчётливо помнила хруст выпавшего за ночь снега под ногами, покрывшиеся инеем жёлто-красные листья и застывшие под тонким слоем льда лужи. Скоро нечаянный снег растаял, а из памяти никак не уходил.
Аня отчётливо помнила то, что происходило в больнице. Тон, которым с ней разговаривал дежурный врач. Заведующую отделения, смотревшую на взъерошенную горе-мамашу в рваных колготках и мятом праздничном платье, как на настоящую преступницу.
Разговоры за спиной до сих пор стояли в ушах, будто ей в лицо кричали о безалаберности, безответственности, о том, как можно, как нельзя себя вести матери.
— Мать называется, шалашовка, а не мать, — махая шваброй, бубнила санитарка под одобрительные кивки двух медсестёр. — Родила дитя — следи, глаз не спускай. Развлечения дороже, нечего рожать. Кому это дитя нужное будет? Государству? А нам налоги плати, содержи детские дома, куда от таких вот мамаш детей забирают. У меня пенсия три копейки, а всё почему? Потому что детей никому не нужных на государство скидывают.
— Анна Викторовна, — выговорила заведующая отделением, где в общей палате спала перепуганная, зарёванная Василиса. — Если вы знаете, что у мужа пагубное пристрастие к алкоголю, нельзя оставлять с ним ребёнка. Понимаю, дело молодое… — она красноречиво оглядела внешний вид Ани, вынеся одним взглядом неутешительный вывод о моральном облике сидящей напротив матери, — … но думать всё-таки нужно головой.
Спасибо, не озвучила, каким именно местом думала Аня, когда не приехала ночевать, осталась с мужиком, променяла ребёнка на член.
После пришлось объясняться в полиции, где тоже смотрели как на таракана, вернее на смесь Попрыгуньи Стрекозы и дохлой жабы, пугали статьёй. Оставление в опасности несовершеннолетнего — уголовное наказуемое действие, а не шуточки.
Объясняться с органами опеки, доказывать, что Василиса растёт в благополучной семье, развивается согласно возрасту, посещает детское дошкольное учреждение и участкового педиатра. Оба родителя работают, на хорошем счету у руководства.
Вернее, мать работает и на хорошем счету, к Олегу у органов вопросов почему-то не было. Он всего лишь отец, Аня же — мать. Именно мать в ответе за ребёнка, его здоровье, как физическое, так и психологическое.
И именно эта мать, вместо того, чтобы следить за ребёнком, кувыркалась в это время с посторонним мужиком! Этого себя Аня, в отличие от государства, простить никак не могла.
Она должна была ехать домой, обязана! Праздника захотелось, платья красивого, мужика шикарного? Музыки, танцев? Натанцевалась! Хватит!
Не имеешь права развлекаться, если родила. Запомни, крепко-накрепко, заруби на носу, выбей в камне — твоё место рядом с ребёнком. Без исключений, вариантов, возможностей — только рядом с ребёнком! Не смей даже думать, что имеешь право на свою жизнь.
Твоя жизнь закончилась в родильном зале, вместе с первым криком младенца, теперь время тебе не принадлежит и не может принадлежать, так устроен мир, не Ане его менять.
Справедливо или нет — вопрос пустой.
Несправедливо, когда трёхлетняя малышка оказывается одна на улице, рискуя попасть под машину, замёрзнуть, попасть в руки моральных уродов, погибнуть.
Несправедливо, когда трёхлетняя малышка рыдает до икоты, потому что испугалась сначала полицейских, после врачей, которых и рядом с родителями не жалует.
Несправедливо, что в итоге крошка плохо спит, вскакивает среди ночи с отчаянным криком, стремглав несётся к маме, долго не может заснуть, ворочается и хнычет.
Вот что на самом деле несправедливо, а то, что Аня виновата в состоянии дочери — горькая правда, с которой приходится жить.
Она ушла от Олега в тот же день. Сначала сняла квартиру посуточно. Дорого, но в качестве временного убежища подошло. За неделю удалось найти однокомнатную в том же районе, где жила с Олегом, недалеко от садика Василисы и метро, собрать необходимые вещи и переехать.
Вся её семейная жизнь, рождение дочери, уложились в три больших чемодана, две банановые коробки и неподъёмный спуд вины, который нести теперь Ане и нести, не ропща и не надеясь на исправление.
Олег не спорил, вёл себя тише воды, ниже травы, давал деньги, сколько мог, каялся, слёзно обещал, что ничего подобного не повторится. Аня верила, он действительно испугался, она видела это, но простить никак не могла. Не его. Себя!
Ведь это её вина, целиком и полностью её! Когда вспоминала, чем она занималась, когда Василиса подвергалась смертельной опасности, хотела надавать себе по щекам, вырвать волосы себе хотелось. Кожу с себя снять и выбросить, чтобы ничто и никогда не напоминало о той ночи, о вкусе чужих поцелуев, которые словно впечатались в тело и не отмывались никакими моющими средствами. Застыли немым укором, бесконечно, до невыносимой боли жгли.
До чего докатилась, тварь бесстыжая. Правильно санитарка сказала, пусть и грубо, шалашовка ты, Анюта. Шлюха самая настоящая! Анюта ещё эта… Аня она, Аня, А-ня, а не сладко-приторное, будто влюблённое, никак, ничем не заслуженное «Анюта».
В кабинет вошёл Георгий Давидович, бросил на Аню нечитаемый взгляд, та автоматически одёрнула халат. Быстро встала и вышла, устремив взгляд перед собой, не давая ни единого шанса остановить себя, поговорить с собой, просто посмотреть на себя.
Нет!
Достаточно того, что она позволила себе остаться на этой работе, несмотря на то, что правильней, порядочней было уволиться. Она хотела, честно собиралась уйти, особенно когда Егор… Георгий Давидович стал доказывать, что вины Ани в случившемся нет.
— Как это нет?! — взвилась тогда Аня. — А кто, по-твоему, виноват? Пушкин, Лермонтов, дух Гоголя, может? Иван Фёдорович Крузенштерн, человек и пароход?! — завизжала на одном дыхании, едва не захлебнулась от возмущения.
Она — мать, которая бросила ребёнка. Жена, которая изменила мужу. Подруга, которая предела человека, который устроил её на работу, когда та была в отчаянии. Кто во всей этой мерзости виноват? Конечно же она!
— Лапин Олег, прости, не знаю, как по батюшке, виноват! — в тон ей ответил Георгий Давидович.
— Это меня не было дома, это я развлекалась, как последняя шл… — мужская ладонь заткнула ей рот, не дав договорить рвущейся эпитет. — Я бросила Василису!
— Не бросила, оставила на время с отцом, который имеет точно такие же обязанности, как и ты. С дееспособным, совершеннолетним мужиком, отнюдь не дураком, иначе бы он не проработал столько лет на скорой, не вытащил столько людей с того света!
— Я не должна была ехать с тобой, вообще идти на эту свадьбу не должна была… — Аня в отчаянии топнула ногой.
Не знала, как выразить всю бурю внутреннего негодования на саму себя, с которым не могла, главное, не хотела бороться.
— Хорошо, не должна была, — выдохнул Георгий Давидович. — Но ты ведь понимаешь, что такое могло случиться, когда ты на работе, в поликлинике, магазине, больнице. Где угодно. Понимаешь, что не можешь контролировать всё, и никто не может. Понимаешь, что ответственность за ребёнка несёт тот, кто с ним в данный момент остался. Ты оставила Василису с родным, чёрт возьми, отцом, не с соседом! Ты — не виновата. Ты ведь понимаешь это? Должна понимать!
Аня не понимала и не собиралась понимать. Не привыкла искать виноватых в своих проблемах, неудачах, ошибках. Было бы хорошо найти крайнего, обвинить во всех грехах, оправдаться по всем статьям, только она с самого детства знала, что сама отвечает за свои поступки. Перекладывать ответственность сейчас, во взрослом возрасте, тем более не собиралась.
Она виновата. Точка.
Они тогда долго спорили с Георгием Давидовичем. Он пытался доказать, объяснить, внушить. Аня закрылась на сотни замков. Было морально, даже физически больно видеть, слышать напоминание о собственном падении.
Упрямо и молча качала головой, сдерживала слёзы, пока, наконец, не заявила, что если Георгий Давидович не уймётся, не перестанет напоминать то, что вспоминать стыдно, она уволится. Вернётся на скорую, её с радостью примут.
Лучше работа сутками и меньшая зарплата, чем бесконечное напоминание о собственном позоре и жгучий стыд, от которого и без напоминаний не спрятаться, не скрыться.
С тех пор они ни разу не разговаривали, кроме рабочих моментов, когда было не обойтись без сухой, строго по существу, беседы. Аня всеми силами избегала Георгия Давидовича, он смотрел на неё, как на стену, сухо кивал при встрече, небрежно махал на прощание, словно назойливую муху видел. Никогда даже не смотрел в её сторону. Больно, зато справедливо. Поделом.
Аня бы с радостью ушла из стационара, чтобы больше никогда в жизни не встречаться с Георгием Давидовичем, но не получалось. Работа терапевта в филиалах предполагала вечерний приём минимум пару раз в неделю, никто не станет подстраиваться под нужды одного сотрудника, у всех свои печали.
Наоборот, пришлось отказаться от всех приёмов, оставить только часы в стационаре, чтобы успевать вечерами в садик, всё свободное время проводить с дочкой. Олег говорил, что он готов посидеть, клялся чем угодно, что больше подобного не повторится, но рисковать Аня не могла. Отказ от приёма сказался на финансах, но это меньшее из зол.
Почти месяц она искренне собиралась сообщить родителям о своём новом, почти разведённом статусе, попросить хоть какой-нибудь помощи, и не могла. Боялась расстроить, признаться в том, что натворила, не оправдала ожиданий.
Что именно не оправдала, сама не понимала. Родители никогда не толкали Аню в большой город, не настаивали на учёбе в институте, не говорили, что обязательно нужно выйти замуж, родить ребёнка. Не комментировали решения дочери, когда внутренне не одобряли, не упрекали в неудачах, но стыд и вина за собственные ошибки не покидали Аню. Она-то понимала, что не оправдала чаяний родителей на счастливую, самодостаточную, состоявшуюся в личной жизни и на работе дочь.
В очередной раз отложила звонок, решила, что месяц справлялась сама и дальше справится. Не всегда Василиса будет трёхлетней крошкой. Не бесконечно будет плакать из-за того, что не видит папу, когда-нибудь перестанет задавать вопросы. И сама Аня приспособится, придумает что-нибудь. Подработку найдёт рядом с домом, дистанционно, блог свой заведёт… Миллион возможностей сейчас. Главное — не унывать и больше никогда в жизни не рисковать ребёнком ради члена, пусть он и принадлежит Егору… вернее Георгию Давидовичу.
Член-то принадлежит Георгию Давидовичу, а сам он — Кристине. А ты, Аня, падшая женщина, цензурно выражаясь, если допустишь хотя бы крупицу желания повторить опыт. Кесарю кесарево, слесарю слесарево.
В девятом часу вечера раздался звонок в дверь. Аня только искупала довольную Василису, усадила на кровать, укутав в розовый махровый халат с капюшоном с заячьими ушками.
Решила, что Олег пришёл, несмотря на неоднократные просьбы не появляться на ночь глядя. Желание уложить дочь прекрасно, но когда утром Василиса не находила любимого папочку никакие разговоры о срочной работе и заболевшем мальчике, которого срочно-срочно нужно полечить, не действовали. Дочка закатывалась в истерике, доходило до того, что продолжала плакать в садике, пока воспитательнице не удавалось правдами и неправдами успокоить малышку.
Конечно, Аня сама виновата во всём, она не винила Олега, но ведь можно войти в положение ради Василисы…
— Добрый вечер, — на пороге стояла хозяйка квартиры.
Невысокая, худая, с острыми чертами лица, немолодая женщина, с нервным выражением лица и дёргаными движениями. Она словно постоянно опаздывала, говорила спешно и отрывисто, постоянно двигалась — классический невротик.
— Добрый, — Аня отступила вглубь маленькой прихожей.
— Нам придётся расстаться, Анна Викторовна, — хозяйка, не разуваясь прошла в кухню, окинула обстановку придирчивым взглядом, покарябала ногтем по кухонному столу, будто там был слой намертво прилипшей грязи. — Вы говорили, что с ребёнком не будет никаких проблем, но они есть.
— Какие? — Аня невольно приняла защитную позу, обхватив себя руками.
— Соседи снизу жалуются на бесконечный топот, сбоку — на шум от этих ваших мультиков. Мне не нужны проблемы с соседями!
— Но ребёнок не может не смотреть мультики и передвигаться по воздуху, — опешила Аня. — Мы приходим в семь вечера, к девяти Василиса уже в постели. «Бесконечный топот и мультики» длятся максимум два часа в день.
— Именно! Ребёнок! Ребёнок шумит, рисует на обоях, проливает воду, везде лепит жвачку и пластилин, вообще хулиганит.
— Ничего такого….
— Пока ничего такого, — отчеканила хозяйка. — Послезавтра у нас день оплаты, согласно договору я заранее предупреждаю вас о расторжении. Половину залога я вам верну, если всё будет в порядке, вторая уйдёт на клининг.
— Но…
— Или будем разговаривать через участкового!
На что спрашивается, Аня надеялась, заключая договор без риелтора, хоть какой-то гарантии? Им с Олегом повезло, давным-давно они сняли квартиру так же, как сейчас Аня, по объявлению, у хозяина — добродушного дедули, который не вмешивался в жизнь молодых, лишь следил за оплатой коммунальных счетов и время от времени повышал плату, всегда в разумных пределах. Один раз, перед рождением Василисы позволил сделать косметический ремонт и даже вычел из арендной платы стоимость стройматериалов.
На то, что второй раз так же повезёт? Честно сказать, надеялась, теперь было стыдно за собственную наивность. Взрослый же человек, а настолько неразумно поступила.
Можно потягаться с хозяйкой, сослаться на несовершеннолетнего, пригрозить пожаловаться в налоговую инспекцию, судя по договору, хозяйка не платит налоги, но что это даст, кроме вытерпленных нервов, которые и без того расшатались настолько, что впору успокоительное вёдрами употреблять.
Набрала номер Галины Эдуардовны, заведующему не дозвонилась, коротко рассказала, что случилось, и что завтра на работу выйти не сможет. По плану у неё небольшое чудо — найти квартиру за один день и переехать. В оставшееся время восстановить Родосский акрополь, не отказывать же себе…