Глава 13

— Анна Викторовна где? — спросил Георгий Галину Эдуардовну, спешно шагая по коридору.

Утренний обход прошёл быстро, пациенток новых не было, оставшиеся в помощи терапевта не нуждались, но скоро должны были привезти Машу Мельникову. У Ани лучше всех получалось успокоить несчастного ребёнка. Можно сказать, они подружились.

Георгию Давидовичу Маша доверяла, как и другим хирургам, но они были мужчинам, существами, которые вызывали подсознательный страх, даже если умом ясно, что зла не причинят.

— Отпросилась, неприятности у неё, — в тон ответила любимая операционная сестра, расцеловал бы в обе щёки, насколько, да боялся, что голову откусит вместе с первой половиной тела, вторую не жуя выплюнет.

— Что случилось?

Георгий резко остановился, будто в стену бетонную врезался. Галина Эдуардовна встала рядом, окинула оценивающим взглядом спрашивающего, словно прикидывала, говорить или нет. Достоин он сакральных знаний или пошёл нафиг.

— Выселяют их с дочкой, квартиру за день нужно найти, — помолчала с минуту, глядя на тупящего Георгия, продолжила: — Чего стоишь? До двух время у тебя есть, операция в три. Езжай, выручай свою принцессу.

— Зачем мне это нужно?.. — на автомате огрызнулся Георгий, уже развернувшийся в противоположную от ординаторской сторону.

— Вот же дурень царя небесного, правильно мать тебя ругает! В кои-то веки попалась женщина хорошая, а не эти твои… — Галина Эдуардовна проглотила пару крепких словечек, от которых у портовых грузчиков уши свернутся. — Так стоишь, тупишь безбожно. Езжай!

— У «хорошей женщины» муж есть, — машинально ответил Георгий.

— Скажи, пожалуйста, какой щепетильный стал, — фыркнула Галина Эдуардовна. — Отбить! — громыхнула, неумело пародируя Татьяну Пельтцер.

Георгий лавировал в утренних пробках, обгоняя вялое течение машин, благо по утрам основной поток из окраин в центр, не наоборот. Адрес дала всё та же вездесущая Галина Эдуардовна, откуда только всё знала, обо всём ведала.

Набрал номер Анюты, та один раз не взяла трубку, видимо, не слышала, второй ответила запыхавшимся голосом:

— Слушаю, Георгий Давидович. Что-то случилось?

— Случилось, — ответил он, паркуя автомобиль у нужного подъезда. — Где ты сейчас?

— Из садика иду… — растерянно пробормотала Аня.

— Хорошо.

Он подошёл к железной двери, выкрашенной в тёмно-коричневый цвет, в типовом панельном доме-корабле. Подождал, пока из подъезда выскочил школьник, опаздывающий к первому уроку, зашёл в полутёмное помещение.

Серые ступени, гремящая кабина лифта с коричневыми дверями и разрисованными стенами. Запах сигарет вперемешку с запахом кошачьей мочи и жареной рыбы из чьей-то квартиры.

Остановился у нужной квартиры, подождал несколько минут. Двери лифта распахнулись, оттуда выскочила Анюта в пуховичке, тёмных тренировочных штанах с начёсом, в шапке, сползающей набок. Ничего общего с красоткой, которую он отлюбил в день свадьбы Руса, и зажатой, нервной женщиной, которая мельтешила перед глазами весь прошедший месяц, доводя до бешенства и стёртых от злости зубов.

Нельзя же винить себя во всех грехах человечества, а она винила, с чувством винила, с толком, расстановкой, железными, мать твою, аргументами.

— Георгий Давидович?.. — опешила Аня, сделав пару шагов назад, будто собиралась убежать, что было бы откровенно глупо, но с неё сталось бы.

— Стоять! — он схватил Анюту за локоть, подвёл к двери, поставил на резиновый коврик с полустёртой надписью «welcome». — Открывай.

Анюта провернула ключ, толкнула дверь, пропустила вперёд незваного гостя, зашла следом. Остановилась в тесной, тёмной прихожей с несвежими обоями, кое-где обвисшими, начала снимать пуховик. Георгий последовал примеру, повесил куртку на вешалку, снял ботинки, тапочек нужного размера не заметил, выдохнул с облегчением от этого факта, прошёл на кухню босиком. Оглядел утренний беспорядок.

Раскрытая банка растворимого кофе, недопитая чашка, игрушки на столе и полу, грязная тарелка в раковине, раскрытый ноутбук в спящем режиме.

— Говорят, у тебя проблемы, Анют, — без обиняков начал Георгий.

Времени разговаривать о природе, погоде, политической ситуации в мире не было. К двум, максимум к половине третьего нужно быть на рабочем месте. Эстетическая пластика — не дело жизни и смерти, но пренебрегать обязанностями, доверием пациентов, он не мог.

— Нет у меня никаких проблем, — ожидаемо огрызнулась Аня. — И вообще, это не ваше дело, Георгий Давидович.

— Ты видишь кого-то другого, чьё это дело? Может быть, Олега?

— Я ушла от Олега… — буркнула Аня.

Взяла недопитую чашку с остывшим кофе, плеснула мутную жидкость в раковину, быстро сполоснула, поставила сбоку. Суетливо переставила несколько тарелок, швырнула чайную ложку в стол, громыхнула ящиком, выдохнула сквозь зубы.

Естественно, ушла. Никаких сомнений в том, что она не сможет проглотить собственную вину, у Георгия не возникало. Он должен был подумать об этом, когда тащил в постель, но думать в тот момент не мог, тормоза отказали начисто. Настолько потрясающе она выглядела.

Не выглядела даже, ощущалась в его объятьях. Космически волшебно, запредельно, фантастически. И если бы пришлось повторить, если бы появилась возможность вернуть тот вечер, он бы поступил точно так же. Ни за что не отказался бы от ядерной смеси гормонов счастья.

Дозы, которая вспрыснулась в кровь, вместе с первым касанием к губам Анюты.

— Понятно, — кивнул Георгий. — Почему не он ушёл?

— Ведь это я… — стушевалась Анюта, схватила кухонное полотенце, начала дёргать, пытаться порвать, будто несчастная тряпица виновата во всех катаклизмах мира.

— Неважно, Анют, совершенно неважно, кто виноват, ты или он. Я спрашиваю, почему уехали вы с Васильком, а не он? Почему вы скитаетесь по съёмным хатам?

— Потому что у меня зарплата больше, — огрызнулась Аня. — А наша, то есть, его квартира недорогая, залог платить не нужно… и…

— В коммуналку мог бы уехать, — отрезал Георгий. — Твоё желание носить вериги понятно, в некоторых кругах, даже похвально, но Василёк не должна собирать клопов по чужим квартирам. И первый, кто должен об этом думать — отец.

— Ещё раз: тебя не касается когда, куда, с кем и кто ушёл, — прошипела Аня, обхватив себя руками.

Невысокая, худенькая, до боли крошечная какая-то, колючая, с тёмными кругами под глазами, бледными, чуть обветренными губами. Лицом почти мелового цвета, если бы не нездоровый румянец, вспыхнувший от его прямого, недоброго взгляда.

— Анют, — Георгий в поражении поднял руки. Он не находил слов для этой женщины, как бы ни пытался. Не знал что сказать, какими выражениями. — Прости меня, пожалуйста, прости. Позволь помочь тебе.

— Как?

— Я уже говорил про квартиру на Ваське, она по сей день пустует. Переезжайте с Васильком и живите столько, сколько потребуется.

— Это слишком… — отреагировав Аня, возмущённо дёрнув тонкими крыльями носа.

— Не слишком, — грубо отрезал Георгий, хоть и попытался безуспешно смягчить тон. — Не слишком. Слишком — это каждый месяц переезжать, платить агентам, залог, за первый месяц, за последний, что ещё платят?.. Слишком — таскать по съёмным квартирам трёхлетку, лишая важного понятия «дом». Слишком — отдавать большую часть заработка левым людям, когда можешь потратить на себя и ребёнка. А принять моё предложение, зная, что от этого точно никто не пострадает, не обеднеет — не слишком.

— Я не могу, Егор! — вырвалось у Ани.

— Чёрт возьми, должен же кто-то из вас двоих мочь. Ради Василька! Или не должен? — пустил он в ход откровенную манипуляцию, настолько грубую, что стало противно.

Нельзя же давить кирзовым сапогом по болевым точкам. Он же не давит, он топчет, лупит со всей мочи, с оттягом, без всякой жалости бьёт.

Аня застыла, нахмурилась, посмотрела исподлобья на Георгия, сжала бледные кулачки, решаясь на что-то. Послать куда подальше? Заслужил, но с места не сдвинется.

Аскеза — хорошая методика в достижении духовных целей при помощи самоограничений, самоистязаний даже, только никакого отношения к молодой, красивой, живой женщине иметь не может. Он не позволит.

Не должна Анюта приносить себя в жертву собственной совести, чувству вины, тем более за чужие прегрешения. За безответность мужа, за похоть Георгия, которую он не пытался обуздать в ту злополучную ночь. Не хотел, не считал нужным.

— Ну же, Анют, соглашайся, — мягко добавил. — Сейчас поедем, если понравится — вечером переедем.

— Твой приятель точно не будет возражать? — насупившись, спросила Аня.

— Зуб даю!

— Могу я поговорить с ним?

— Говори, — Георгий развёл руками, наигранно поклонился. — Квартира моя. Я живу в другом месте, эта пустует. Буду рад, если там поселитесь вы с Васильком.

— Я…

Аня отошла на несколько шагов от Георгия, сжалась, как перед ударом. Внутри что-то больно ёкнуло, сжалось точно так же, как худые женские плечики. Горячо стало невыносимо, будто закричать хотел, заплакать, как в детстве от обиды на несправедливость мира и не мог.

Что-то такое он чувствовал в подростковом возрасте, когда сначала пропал отец, а потом нашли его тело. Ты просто наблюдаешь за отвратительной несправедливостью, сделать же можешь ровным счётом ноль. Сраное зеро ты можешь предоставить несправедливости в ответ.

Только теперь он не подросток. Анюта — не погибший отец. Георгий абсолютно точно сможет сделать для неё многое, если не всё, что угодно. Землю перевернуть, с ног на голову поставить, заставить плясать канкан, если понадобится.

— Хорошая моя, — прошептал он, подошёл вплотную к Ане, обхватил руками, притянул к себе, прижал, позволил уткнуться носом в грудь. Взял ладонью взлохмаченный затылок с покосившимся хвостом. — Хорошая моя девочка, всё получится, вот увидишь, всё обязательно будет хорошо.

Спустя бесконечную минуту, показалось — время остановило ход, замерло в одной точке, сосредоточилось на тянущем желании вкусить этот звенящий вакуум вокруг двоих, Георгий осторожно обхватил, приподнял пальцами подбородок Ани.

Посмотрел в глаза, долго, не отводя взгляда, давая возможность увернуться, отказаться, отвернуть лицо.

Опустил свои губы на её, бледные, с привкусом соли. Прижался, не углубляя, но вкладывая в этот почти платонический поцелуй всё, что хотел бы сказать, но прямо сейчас — не время.

На удивление быстро домчались на Ваську. Георгий показал квартиру притихшей Анюте, которая ходила по просторным комнатам и точно хотела отказаться, особенно когда встала посредине спальни с кроватью королевского размера с высоким изголовьем вдоль мраморной стены.

Он не делал ремонт, ничего не менял с тех пор, как квартира перешла в его собственность. Смотрел на безликую недвижимость, как на вложение денег, способ уберечь от инфляции, не более.

Сейчас же, при мысли, что здесь будут жить Анюта с Васильком, становилось как-то странно тепло, уютно, будто не в пустующих уже несколько лет квадратных метрах будут находиться, а в его доме, вместе с ним.

— Устраивает? — спросил он хрипло, в горле внезапно пересохло.

— Конечно… — растерянно промямлила Анюта.

— Вот и отлично, — бодро сказал он, не давая возможность высказать возражения.

Не сегодня, моя хорошая, не сегодня. Переедете, будете в безопасности, тепле, уюте, без опасения потерять жильё из-за неровного слова или обострения скупости у хозяев, тогда шипи, фырчи и возражай на здоровье.

— Собирай вещи, сегодня часов в восемь приеду, будем переезжать. Держи ключи, — протянул он связку.

— Ладно.

К ночи они действительно переехали. К восьми часам в крохотной типовой прихожей теснились три чемодана и тщательно обмотанные банановые коробки. Там же, сложив руки в замок, стояла тощая тётка, недовольно поглядывающая на Георгия.

Она явно собиралась высказать пару претензий, возможно, выставить счёт за воображаемый ущерб, но оценив внешний вид пришедшего, благоразумно предпочла помалкивать. Правильно сделала. Это для своих Георгий Давидович Сабуров — Егор, рубаха парень, недоделанный Барон Мюнхгаузен, как говорит Рус.

На деле же Георгий вернул молодость не одной жене высокопоставленных чиновников. Тётка быстро лишилась бы дохода с убитой квартирки, ещё и штраф заплатила бы конский, раскрой неосторожно рот.