Глава 15

Георгий не находил себе места, всё валилось из рук. Не в буквальном смысле, слава богу, работу свою он делал хорошо, не косячил, но в голове крутилось одна мысль, свербела, как заноза в заднице: что происходит с Анютой?

Вроде всё понятно. Развод для каждой женщины маленькая смерть, пересмотр жизненных целей, ориентиров. Даже если муж слова хорошего не стоит, женщина непременно будет переживать, метаться, винить себя, его, окружающих, весь мир, накрутит себя похлеще любого параноидального шизофреника, но было что-то ещё… Что? Что именно, чёрт подери?!

Он пытался разговаривать, отвлекал, помогал. Приходил едва ли не каждый вечер, участвовал в готовке, исправно носил продукты из ближайшего магазина, как примерный муж. Занимался с Васильком, честно сказать, сначала без особого интереса.

Малышка — само очарование, бесспорно, но что у него общего может быть с трёхлеткой? Он понятия не имел, какие интересы у маленьких девочек. В голову только куклы приходили, он же знал только одну куклу — резиновую. Об этом даже в одном предложении с ребёнком неуместно упоминать.

Оказалось всё просто: рисуй, лепи, помни имена плюшевых игрушек, «ешь» из пластиковой посуды, изображай из себя принца или коня — по настроению принцессы, — и всё получится. Постепенно втянулся, ему нравиться начало. Умильная кроха, смешная такая, забавная. Воображуля — чума просто.

Аня умильной крохой не казалось, она казалась грустной-прегрустной принцессой, причём плохо выглядящей принцессой. Осунулась, сжалась, бледнее бледного была. Сказал бы, что больная, но она исправно ходила на работу, справлялась с домашними обязанностями, занималась дочкой, иногда казалось, что через силу, однако упорно доказывала, что чувствует себя нормально. Просто нервы, плохой сон.

Нервы так нервы, конечно… он не спорил, тем паче подходил очередной медицинский осмотр. Выцыганит у Галины Эдуардовны результаты анализов, картина станет ясна, пока оставалось изображать из себя паиньку, которого не интересует то, что находится под шёлковой пижамой Анюты.

А его интересовало, ещё как интересовало. Руки себе сдрочил по локоть, приходя домой, словно подросток озабоченный, честное слово. Смотрел на Аню, вдыхал запах лёгких духов, чистого тела, волос, и дурел.

С ума сходил, как хотелось завалить её, отлюбить до чёрных кругов перед глазами, чтобы наутро встать с постели не могла, чтобы и думать забыла об импотенте Олеге, моральном, как минимум.

Не можешь женщине ничего дать, ни материально, ни физически — отпусти к тому, кто даст. Присвоит себе, не отпустит уже никогда, ни её саму, ни Василька. Плевать, что не родной ребёнок. Была не родная, станет родной.

Георгий себя отцом никогда не представлял, ни в хорошем плане, ни в плохом. Единственная ассоциация в этом плане — тщательное предохранение, чтобы никаких сюрпризов. Отцом же конкретной Василисы легко себя видел, как-то приятно становилось на душе от этой мысли, щекотно, как от мурлыканья котёнка. Парадокс, но спорить с собой в голову не приходило.

Анюта шла в комплекте в Васильком — отличный комплект. Надо брать!

Ещё бы разобраться, что происходит…

Может, подпоить её, найти какой-нибудь повод, праздник, что-то должно быть, кроме ноябрьских — эти Георгий профукал. Не пришло в голову напоить Анюту, трезвой её хотел. Но если карты в руки, то День рождения Микки Мауса или День моржа стоят выпитой бутылки шампанского. Да хоть День памяти преподобного Лазаря Константинопольского, лишь бы узнать, что происходит!

Георгий вышел из палаты, где приходила в себя от наркоза пациентка после блефаропластики верхнего и нижнего века, вмешательство небольшое, утром выписка.

Заглянул к парнишке после отопластики. Позитивный парень, весельчак от бога, которого торчащие уши совсем не портили. С такими типами, как только открывают рот, девицы от восемнадцати до восьмидесяти теряют голову, в некоторых случаях трусы. В него ходил влюблённый весь женский персонал стационара от медсестёр до косметологов, Анюта пару раз кокетливо улыбнулась. Кто бы знал, чего стоило Георгию не пришить эти несчастные уши к заднице пациента!

Улыбается она… Мне улыбнись, Анюта, я лучше двадцатилетнего пацана и даже лучше собаки!

Навстречу как раз шла Анюта, Георгий не преминул остановить, улыбнулся.

— Добрый день, Анна Викторовна, — формально поздоровался он, взял руки в замок, чтобы не прижать к себе, не затискать на глазах изумлённого среднего персонала.

— Добрый, Георгий Давидович, — сдержанно кивнула Анюта.

Улыбнись мне, ну же, хорошая моя. Улыбнись. Ты ведь умеешь, я знаю, точно знаю, так же наверняка, как своё имя и строение собственного члена знаю. Давай же, хорошая моя…

— Хотел вчера зайти, ты не открыла, — нагнулся он, шепнул, чтобы никто не слышал, деликатно приобнял, вроде ничего личного не происходит. Обыденная беседа.

Он так же Галину Эдуардовну мог приобнять. Медсестру, если не совсем молоденькая, безмозглая, с малиновым киселём вместо мозгов. Сестру-хозяйку — даму строгую, без подношений обнимашки не котировались, но и без них не прокатывало в случае надобности. Лавировать приходилось, обольщать, обещать, безбожно врать.

— Мы рано спать легли, — нахмурилась Аня.

— Плохо чувствуешь себя? — Георгий внимательно посмотрел на Анюту.

Земляного, пугающего цвета лицо никакой макияж не скроет, тем более крошечные стрелки и блеск на губах, который лишь подчёркивал нездоровый цвет. Испарина на лбу, поверхностное дыхание, немного расфокусированный взгляд.

— Анюта? — он машинально взял руку Ани, нащупал пульс — частый, слабого наполнения. — Пойдём-ка со мной, — взял за руку, повёл в сторону поста медсестры, разобраться с давлением, как минимум.

Ладонь в руке оказалась холодной, влажной, с лёгким тремором, безвольной.

— Пить хочу, — буркнула Анюта, попыталась вывернуться из объятий.

Вдруг замерла на месте, уставилась на Георгия расширенным глазами, резко развернулась и почти побежала в сторону женского туалета, словно черти ей пятки жгли. Дурдом какой-то…

Он пошёл следом, дёрнул ручку, игнорируя взгляд сестричек, которые смотрели на происходящее, как на представление в цирке. На арене надежда всея эстетической хирургии рвётся в уборную следом за терапевтом. Чудо чудное, диво дивное.

Дверь ожидаемо оказалась закрыта. Он постоял пять минут, может быть семь, толкнул ещё раз, позвал, уже не обращая внимания на невольных зрителей:

— Анна Викторовна? Аня? Анют, тебе плохо?

Зловещая тишина с той стороны пугала. Пошли на хер, что ли. Выйди, наори, вцепись в лицо, пошли далеко и так надолго, чтоб по месту прибытия телефона-автомата не нашлось, позвонить, сообщить, что добрался.

— Анюта, я захожу!

Он толкнул со всей силы дверь, та не поддалась с первого раза. Не зря Рус при ремонте строителей раком ставил, не стеснялся в выражениях и позах из Камасутры. С третьего раза защёлка с той стороны двери не выдержала, слетела, полотно перекосило. Георгий отодвинул в сторону то, что осталось от двери, сделал несколько шагов по светлому кафелю, замер, не веря глазам.

Рядом с унитазом, облокотившись на стену, сидела Анюта, подтянув к себе колени, бледная, как сама смерть, закрыв глаза тяжёлыми веками. Из-под белого халата, внизу, растекалась тёмно-алая, густая кровь со сгустками.

— Каталку сюда! — крикнул он в коридор медсёстрам, хорошо обученные, выдрессированные, они рванули в сторону операционных, где привычно стояли каталки. — Быстро!

Подхватил на руки Анюту, которая в одночасье стала по-настоящему невесомой, кое-как набрал номер Галины Эдуардовны — человека, которому первому доверился бы в подобной ситуации.

Она пару десятков лет проработала в гинекологии с его матерью, если кто и поставит правильный диагноз с полтычка, сориентируется мгновенно, то именно она, а не штат трижды обученных анестезиологов-реаниматологов клиники пластической хирургии. Через руки Галины Эдуардовны прошло столько прорывных кровотечений, что общий объём с Нилом сравнится, безо всякого преувеличения.

Через несколько минут Анюта доставили в палату интенсивной терапии. Георгий стоял в стороне, наблюдая за слаженной работой не растерявшегося реаниматолога, чей профиль был далёк от того, что происходило, и Галины Эдуардовны. Держался за голову, не мог поверить в то, что видел, как он проворонил…

— Выкидыш? — хрипло спросил он Галину Эдуардовну, когда Анюту, наконец-то, стабилизировали.

Угрозы жизни не было, слава всем богам, чертям, нетерпению Георгия и задвижке, которая не выдержала двух ударов плеча и одного ноги. Обошлось без геморрагического шока, но состояние тяжёлое.

— Не похоже…

Галина Эдуардовна бесцеремонно заглянула под низ Анюте, которой уже сняли брюки, вместе с бельём и уложили на одноразовую пелёнку, деликатно закрыли простыней, та попыталась сопротивляться. Смотри на неё, мышь отважная… Сопротивляется она, стесняется…

— В стационар надо, звони матери, — отдала распоряжение Галина Эдуардовна, игнорируя субординацию.

Операций на сегодня не было, если бы и были, Георгий отменил бы, попросту не смог работать. Отправился в стационар вместе с Анютой, укутав хорошенько в одеяло, придерживал одной рукой катетер на вене. Зачем держал, кто бы сказал, ведь не вылетит, выдернуть не хватит силёнок. Просто нужно было занять руки, голову, отвлечься на что-то, кроме желания биться от злости головой о стену.

То ли на себя, идиота беспросветного, то ли на Анюту — дурочку безмозглую, молчавшую о своём состоянии. Не за пять же минут она получила такую кровопотерю… Ходила, терпела, молчала, рассчитывала на чудо, не иначе.

Вызванный платный реанимобиль быстро домчал в городскую больницу, пугая прохожих сиреной. В приёмном покое ждала мать, приняли безо всякой очереди, сразу же, без предисловий и разговоров подняли на этаж. Отвезли в смотровую, захлопнули перед Георгием дверь. Знай своё место, эстетических дел мастер.

— Разбираться надо, — сказала потом мама, отпаивая горячим чаем с мятой психующего не на шутку сына. — Одно могу сказать точно — это не самопроизвольный аборт, если ты об этом переживаешь, — она внимательно посмотрела на Георгия.

Он переживал, честно сказать — это первое, что пришло в голову. Успел отмотать назад совместную ночь, прокрутил в памяти каждую эякуляцию на предмет возможного зачатия, понял, что не мог он так опростоволоситься. Не мог!

Мысленно оторвал член Олегу, Анюте голову. Что забеременела, что промолчала, что… а что, собственно, что? Каковы ваши претензии господин Сабуров Георгий Давидович?

— Как она себя сейчас чувствует? — вздохнул Георгий.

— Спит. Если хочешь, приходи вечером, оставлю пропуск, тебя пропустят.

— А сколько сейчас времени?

— Пятый час.

— Понятно, мне ехать надо.

Нужно забрать Василька из садика, благо он уже несколько раз забирал и отвозил. Анюта заявление какое-то писала, что он имеет право, толком не вникал, какое и кому. Хорошо, что оно было написано…

А дальше что? Сообщать Олегу или нет? С одной стороны — не пойти ли Олегу нахер. С другой — родной отец. Георгий же чужой человек, который не имеет права держать у себя ребёнка без согласия законного представителя.

В садике ждал сомнительный сюрприз. У входа столкнулся нос к носу с Олегом в форме скорой помощи. Тот не узнал Георгия, с последней встречи прошло лет шесть, как минимум. Невысокий, начавший лысеть, обрюзгший, пока совсем немного, молодость брала своё, но лиха беда начало.

Около топталась дебелая тётка, выше Олега на полголовы, с короткой, не актуальной стрижкой, крупными руками, внимательным, резким взглядом, тоже в спецодежде. Он знал такой тип медиков, обложит по матери — недорого возьмёт, пошлёт в причудливые дали пациента, врача в приёмнике, главврача, не выбирая выражений, зато, когда речь заходит о жизни и смерти, принятии мгновенного решения — нет ей равных. Если бы он кому и доверил свою жизнь, то этой, с виду грозной бабище.

— Папа! — взвизгнула довольная Василиса, заметив от детской площадки отца.

Подбежала, скользя по снегу, запрыгала, как попрыгунчик, довольно хлопая в ладошки. — Папа, папочка, папуля! Ты за мной, да?

В это мгновение Василиса обратила внимание на Георгия, стоявшего чуть в стороне, недалеко от тётки в форме скорой.

— Папа — это Егор, он меня спать укладывал и сказку читал. И он умеет рисовать зайца!

— Приятно, — сухо кивнул в его сторону Олег, мазнув ненавидящим взглядом.

— Ты заберёшь меня, да? — Василиса с откровенной надеждой, на какую способен только трёхлетний ребёнок, посмотрела на отца.

— Конечно, Василиса. Сегодня ты ночуешь у меня, мама разрешила.

— Ура! Ура! Егор, сегодня я ночую у папы! А где мама?..

— Она… — Олег запнулся, быстро взял себя в руки. — Мама немного заболела, поэтому пока ты поживёшь у меня.

— А скоро мама выздоровеет? — насупилась малышка, едва не заревела, так же отчаянно, как до этого радовалась.

— Очень скоро, — уверенно заявил Олег.

Подхватил дочку, пошёл в сторону воспитателя, поговорил с ней о чём-то, та бросила взгляд в сторону Георгия. Сделала вид, что не узнала, чтобы не ставить в неловкое положение ни его, ни Олега.

Деликатная какая… скажите, пожалуйста. Врезать бы сейчас со всей возможной грубостью Олегу, наплевав на законопослушность и хорошие манеры.

Жаль, что пришлось уйти, улыбнуться на прощание Васильку, собрав в горсть остатки самообладания, помахать весело рукой с самой довольной улыбкой, которую смог из себя выдавить. Пообещать, что скоро встретятся, съедят самое-самое вкусное пирожное, конечно, втайне от мамочки Ани, по большому-пребольшому секрету.

Анюта, к слову, позвонила, не успел он вернуться в больницу. Тихим, извиняющимся голосом попросила отвезти вещи Василисы к Олегу, продиктовала какие именно, в каком количестве. Трусики, маечки, колготки, сарафаны, тёплые штанишки, свитерочки, пижамки, носки, любимые игрушки, раскраски…

Он отвёз, как последний осёл, не спорил, слова против не сказал, хотя было что возразить, Фиделя Кастро на заседании ассамблеи ООН переговорил бы запросто, но промолчал.

— Было что с Аней? — спросил Олег, глядя на Георгия с сумкой, как на личинку стафилиниды.

— Сам-то ты как думаешь? — всё, что ответил Георгий, смерив точно таким же взглядом муженька.

Что ты делаешь, Анюта, а? Зачем? Решила вернуться к уроду, продолжить калечить жизнь себе и Васильку?

Да хер там ночевал, хорошая моя, хер там ночевал…