Глава 10
Италия. Сан-Биаджо
2005 год
Нет, не любовь,
А одержимость между нами.
Больна хронически тобой,
Неизлечимо…
И намертво прикована цепями
К тебе навечно и необратимо…
Пришита, красной нитью…
На живую
Душой и сердцем,
Рваными стежками.
Иду… на ощупь,
Медленно, вслепую
По лезвию с неровными краями.
(с) Ульяна Соболева
– Помнишь? Когда-то…, помнишь, ты говорил, что не сделаешь мне больно?
Пытаясь его остановить, пытаясь заставить перестать раздирать на мне белье и грубо раздвигать мои ноги. Горящий, пьяный, голодный взгляд сосредоточился на моем лице.
– Не помню. У меня херовая память, Юля!
Да! Пусть так! Пусть не Вереск!
Его ладони разводят мои колени широко, сильно. И мне страшно. До безумия, до дрожи во всем теле. Эти руки прикасались ко мне по-другому. Когда-то…
– Когда в твоих пальцах был вереск, и ты ласкал меня. Я вспоминаю ту ночь…
Застыл, нависая надо мной, опираясь на сильные ладони, продолжая удерживать пистолет у горла. Брови сошлись на переносице, взгляд стал невыносимо тяжелым. С неверием, с проблесками опасной горечи. Я знаю, что за этим последует. В нем нет жалости, в нем нет сострадания. В нем нет его даже к себе. А к другим и подавно.
– Что именно вспоминаешь? – повел дулом между моих грудей, ниже к пупку, от касания холодного железа я дернулась, вернулся к груди, царапнул железом сосок. Моя рука шарит по столу в поисках ножа или вилки. Может быть, вдовцом станет не он, а я стану вдовой. Если повезет. А еще меня трясло от понимания, что все еще могу уколоть его, сделать больно. Как когда-то в детстве. Все еще могу увидеть, как темнеют его и без того черные глаза. И где-то там, очень далеко становится горько… а ведь у нас все могло быть по-другому.
– Какими могут быть твои пальцы…
– Только с той ночи ты вспоминаешь мои пальцы? – дуло трет сосок все сильнее, с нажимом, а полные губы приоткрылись с алчным и порочным выражением.
– Она…она была первой.
Моя рука продолжает шарить по скатерти, пока не находит такой же холодный металл, как и тот, что ласкает мой сосок, отвердевший и напряженный. Не только от холода и страха. И это было предательством по отношению ко всему, что я любила и во что верила. Сдавила рукоять вилки.
– Потом были другие… но эта была особенной.
– Особенной, – вторит мне и ведет дулом по животу вниз к лобку, к нижним губам, касается клитора железом, и меня обдает током, подбрасывает от этого прикосновения, – невероятно особенной. И эта могла бы быть…
Могла бы. Я знаю, кто он и как сводит женщин с ума. Знаю, на что способна его изощренная адская фантазия. Обвел налившийся узелок, и я ощутила этот едкий прилив ненависти к себе и к нему. Сильный, оглушительный. Все мышцы влагалища сжались от ожидания вторжения. А он вдруг подался вверх, заскользил, касаясь рубашкой моего обнаженного тела. Прижался губами к моей скуле, опускаясь ниже, пока вдруг не выдохнул мне в ухо:
– Вонзи ее поглубже, иначе я выживу, и будет очень больно!
И я вонзила. Со всей дури. В плечо. Так глубоко, как могла. Заорал, взревел и водрался в мое тело со всей дикой ярости. И все же это было неожиданно. Ощущение словно разорвали. Чувствуя стенками каждую выпуклость на его члене. Я выгнулась, запрокинула голову, и из горла вырвался вопль. Не просто боли, а какой-то сумасшедшей агонии, потому что не просто растянул, он словно разорвал все внутри. Как будто сейчас пойдут трещины. Никакой ласки, никакого привыкания к себе. Толкается в меня быстро, мощно, безжалостно, и, мне кажется, эта пытка никогда не закончится, эта боль никогда не прекратится.
«Первый раз девушкам не нравится. Это неприятно. Зато потом…»
– Я тоже… ее вспоминаю постоянно, с такой ядовитой отчетливостью. Ночь, когда ты отвлекала меня, пока твой долбаный отец убивал мою семью!
И никакой красоты, никакого наслаждения, никакой радости. И эта вилка в его плече, от нее растекается красное пятно, она трясется в такт его толчкам, и эти глаза зверя. Застывшие, злые и в то же время сумасшедшие.
– Тыыы, – уже не двигаясь и глядя в потолок, – убил мою семью дважды!
– У тебя нет семьи! У тебя есть я! – приостановился, и, мне кажется, моя промежность горит, растерта и вся опухла, если двинется еще раз, я заплачу. – А он тебя не еб*л… не дала.
– Дала бы… мечтала дать, но не успела, – выкриком ему в лицо и тут же стоном, и слезы по щекам потекли, когда толкнулся с такой силой, что я ударилась головой о стол и замычала. – Кому угодно… только не тебе!
– Суууууука! Врешь! Мне дала бы! Мнееее! – бешено, яростно врезаясь в меня. Мои ноги свело судорогой, а низ живота тянет, как будто я эти толчки ощущаю всем телом.
– Думал…думал, для тебя хранила?… Ты, правда, так думал, жалкий Верзила? Лучше дьяволу дать! Все, чего я хотела – это никогда тебя не видеть, и чтоб ты сдох!
– Заткнись!
Закрыл мне рот ладонью и двигался сильно, грубо. По его бледному лицу стекали капли пота, а взгляд застыл на моей груди, которая колыхалась в такт каждому его толчку.
– Я. И. Есть. Дьявол.
Подхватил под поясницу, ускоряя темп толчков, запрокидывая голову и закатывая глаза, широко раскрывая рот. И я буквально чувствую, как в меня выливается его сперма. Как она выстреливает внутри, выжигая новые клейма ненависти.
Какое-то время смотрел вниз, приходя в себя, потом убрал ладонь от моего рта, выдернул вилку из своего плеча и швырнул на стол. Казалось, ему было плевать на текущую по руке кровь. Когда вышел из моего тела, я почувствовала, как по внутренней стороне бедер потекла влага, и растертая промежность засаднила еще сильнее, словно ее обожгло.
– То, что ты моя жена – ни хера не значит. И то, что целкой была, тоже. Не обольщайся!
Тяжело дыша, вытирается белоснежной салфеткой, которая тут же пачкается моей кровью. Я не смотрю вниз на его член. Я думаю о том, что мне больно свести ноги вместе, и о том, что не дойду даже в комнату. Но я лучше доползу, чем попрошу его о помощи.
Я приподнялась на локтях, скрестила колени и с вызовом смотрю на него.
– Ты прав. Не обольщайся. Совершенно ни хера не значит. С таким успехом я могла быть чьей угодно! Не я выбирала!
И это ложь… потому что всегда хотела быть только его и в то же время готова была дать разрезать себя на куски, чем признать это и покориться.
Прищурился, глядя мне в глаза, стискивая руки в кулаки.
– Ты будешь либо только моей, либо мертвой.
– Мертвой лучше!
– Да, малая, мертвой лучше! – констатировал он и сдернул меня со стола, а когда чуть не упала, не устояв на дрожащих ногах, не удержал, и я рухнула к нему под ноги. Смотрит на меня сверху вниз. – Но тебе не повезло! Ты МОЯ!
– Сможешь удержать? Уверен? – сидя на полу. Жалкая, полуголая, оттраханная им и выброшенная, как тряпичная кукла.
– Сама за меня держаться будешь!
Сицилия. Палермо 2003 год
– Она должна была сдохнуть! Вместе со всеми! Омерта! Как ты смел нарушить правила?!
Лицо отца исказило ненавистью, и правая часть, застывшая после паралича, начала подергиваться, а уцелевший указательный палец – нервно давить на кнопку инвалидного кресла. Сальваторе прошел по кабинету, подошел к окну, распахнул шторы, впуская ясный, ослепительный дневной свет и удушливый запах акаций.
– Почему ты молчишь? Слишком много начал брать на себя! Ты еще не капо! И если я отдал приказ – его надо было исполнить!
Сдает старик. Много эмоций, ярости. Сальве это на руку.
– Смерть… что значит смерть, отец? Это конец. Это жирная точка, после которой больше ничего нет. Так себе наказание. Никчемная, жалкая жизнь намного страшнее.
– Твоя идиотская философия не изменит мнения людей, которые знают, что ты пощадил маленькую сучку.
– Не только пощадил, – постучал большим пальцем по стеклу, привлекая внимание небольшой птицы, сидящей на ветке акации. Потом сильно хлопнул по стеклу, и та, испугавшись, резко вспорхнула и напоролась на острый шип. – Я привез ее в наш дом, папа.
Проследил взглядом, как птица, то падая, то поднимаясь в кривом полете, исчезла за деревьями.
– Что? – презрительно, с ноткой все той же ненависти. – Что ты сказал? Куда привез?
– То, что слышишь. Она останется здесь и будет персональным, бесплатным и всегда доступным донором крови для Марко. Нулевая отрицательная, как и у него. Идеально. Смерть – это слишком просто… пусть приносит пользу своим существованием.
Раздался хохот, и отец размеренно захлопал в ладоши.
– Ну ты…ну ты и подонок, Сальва. В кого эта издевательская гниль? А? Унаследовал от деда, наверное.
«Нет, папа, гниль я унаследовал от тебя. Так много гнили, что самому иногда от нее воняет»
– Мне нравится твоя идея. Пусть отдает свою жизнь по частицам моему сыну, пока не сдохнет.
Развернулся в кресле и выехал из кабинета, но на пороге остановился.
– Они должны выбрать тебя, сын. Ты станешь на мое место, как только я выйду из игры. Ты – будущий капо нашего клана. Не разочаруй меня.
Сальва перевел взгляд на окно, потом распахнул его и выпрыгнул, как дикая кошка, во двор. Давал себе слово, что сегодня туда не пойдет. Ему нет до нее дела. Дочь мразоты, такая же мразота…
Но мразь и нежное имя Вереск никак не сочетались вместе. Он достал из кармана потертый фантик от шоколадной конфеты, посмотрел на него и сунул обратно в карман.
Ранее
Ей было тогда почти одиннадцать, когда он увидел ее впервые. И так и не понял, что с ним произошло в этот момент.… Любовь или проклятье, или какая-то черная, грязная дрянь, навалившаяся камнем и придавившая его сердце. Любовь не может быть такой страшной. Она ведь другая. Наверное. Но в нем поселилось ЭТО. Нечто живое, похожее на голодного зверя, мрачное, дикое и неподдающееся контролю. Нечто, намертво связанное с НЕЙ. Жаждущее ее всем своим жутким существом, всей своей алчной утробой, готовой сожрать даже воздух, пропитанный ее запахом.
И он смотрел на маленькую девочку с медовыми волосами и огромными сиреневыми глазами и чувствовал, как сердце бьется сильнее. И хочется дотронуться до ее силуэта, чтобы убедиться, что она ему не кажется. Таких красивых девчонок не бывает. Не должно быть. Ветер треплет ее ровные, длинные волосы, завязанные в два хвоста за маленькими ушами, а тонкие мышиные ручки сжимают какую-то бумажку и вертят в разные стороны. Она меньше его ростом на три головы. И за вот это ощущение, за какое-то понимание, что в его сердце вдруг стало больно и тесно, ему захотелось причинить ей боль. Когда кому-то больно, он становится жалким. А жалкого можно лишь жалеть. Жалость не вызывает черных эмоций, жалость не давит.
Но она бросилась на него с кулаками. Любая другая уже летела бы так далеко, насколько ее откинула бы нога Сальвы. У него не было сантиментов. Женщина, мужчина. Не важно кто. Если враг – значит, получит ответку.
Сука-баба не должна думать, что может, как шавка, вцепиться клыками ему в ногу и не отлететь на несколько метров. Это были моменты его взросления. Моменты отрицаний, протеста, агрессии и жестокости. Гормоны и адреналин шпарили на всю катушку. Ему хотелось драться и трахаться. Как можно больше трахаться и как можно кровожаднее драться.
Но вместо того, чтобы отшвырнуть, он долгое время рассматривал ее глаза. Какие они на самом деле? Это свет так падает? Они действительно сиреневые? И он приходил к ним снова и снова, чтобы посмотреть на них. Убедиться, что не изменили цвет, и зацепить ее, как всегда, побольнее и посильнее. Увидеть, как в этих глазах расцветет боль, но она не расцветала. Вереск давала сдачи, и ему казалось, что боль расцветает внутри него, и оттого тянуло еще сильнее.
И тот фантик, что она крутила в тонких пальцах. Он тогда подобрал его и спрятал в карман.
Никто и никогда не хамил и не смеялся над Сальваторе ди Мартелли. Никто не смел поднять голос или косо взглянуть. Можно было только ей.
Почему? Тогда у него не было ответов на этот вопрос. Приходил и часами смотрел, как она играет со Смерчем. Кормит с ладошки, треплет за ушами и даже завязывает ленты на шее.
– Когда он уйдет, то каждый, кто увидит его, будет знать, что Смерч мой друг и он под моей защитой.
Наивная простота. Волчище, дикое зверье под ее защитой. Кто кого защищает. Но волк слизывал крошки от печенья с ее ладони, и Сальва понимал, что точно так же укрощен этой наглой русской девчонкой с сиреневыми глазами. И рядом с ней перестает быть зверьем. Ему хочется, чтоб ее тонкая ручка почесала его за ухом и повязала ему на шею ленточку. Он хотел быть ее другом… и защищать ее. Рвать за нее, калечить за нее, убивать за нее.
Никто не знал, за что его отправили в Америку. Никто, кроме него самого, отца, доверенного лица и…того, кто остался без рук за то, что ударил Вереск.
– Малая, если кто обидит, говори.
– Я без тебя справлюсь, Верзила. Нашелся мне рыцарь.
– Та нах ты мне сдалась, помахаться хочется.
– Вот и махайся со своими дружками.
Гордая, наглая, смелая. Ее гордость доводила его до точки кипения, до трясучки и до желания шваркнуть ее о стену. Заставить сломаться, согнуться, признать, что она слабее. Но рядом с ней он ощущал, что слабее он. В десятки раз, в тысячи… потому что один ее взгляд мог испортить ему настроение на весь день, а одна улыбка заставить чувствовать себя счастливым идиотом.
Роберто Грофа, сын одного из людей Аля, толкнул ее с лестницы в частном лицее, и на следующий день его нашли в парке с завязанными глазами и с раздробленными руками. Кто-то переехал их на мотоцикле. Дом Грофа сгорел дотла в пожаре сразу после того, как Роберто привезли из больницы. На месте особняка стоит красивый мраморный памятник с аркой в виде радуги и золотой плитой, подписанной каждым из членов клана. Никто и никогда не сказал вслух о том, как на самом деле погибли все члены семьи Грофа. Все молчали. Но это не значит, что не знали. Просто никто не хотел, чтобы его дом стал фундаментом для очередного памятника.
Джули обходили теперь десятой дорогой. С ней даже не разговаривали. Не сидели рядом. Не стояли рядом. Не дышали в ее сторону.
– У меня нет подруг. Они все шарахаются от меня.
– Зачем тебе подруги? Запомни, малая, друзей не существует. Тебя просто потребляют, пока ты им нужна в тот или иной отрезок твоей жизни.
– Ты тоже меня потребляешь?
– Я тебе не друг!
Потрепал Смерча за ушами и развалился на траве, глядя вверх в небо.
– А кто?
И правда, кто?
– Какая разница? Зачем вообще об этом думать?
Пожала худыми плечами.
– Вот тебе нет разницы, а я хочу дружить с другими детьми. Раньше у меня было много друзей. Саманта, Лесси, Сандра, а теперь они стараются держаться от меня подальше, а мальчишки…
Именно. Было. Не нужны они.
– Тебе надо дружить с мальчишками?
И снова эта злость. Вихрем, торнадо так, чтоб дух захватило. Адская ревность. Злая, черная. Ко всему, что прикасается к ней даже взглядом.
– Конечно. А какая разница? У меня есть друг. Лоренцо. Сын Франко. Он старше меня на год. Мы вместе сбегали с занятий.
Сдавил пальцами траву и выдернул с корнем. Какой еще к черту Лоренцо?
– Лоренцо красивый, он пишет стихи, у него дома маленький пони, и он пригласил меня в гости в эти выходные. Они устраивают пикник в честь его Дня рождения.
– И?
– В эти выходные мы не сможем выпустить Смерча.
Пикника не состоялось, Лоренцо упал с пони и сломал позвоночник. У пони под подковой оказался гвоздь.
Капо тогда долго бил старшего сына тростью. Так бил, что у него от боли темнело перед глазами, и он, сцепив зубы, смотрел в одну точку, а когда сломанная о его спину трость отлетела в разные стороны, Аль прорычал:
– Тебе пятнадцать! Пятнадцать, мать твою! И я из-за тебя уже уничтожил одну семью! Затыкать рот второй уже слишком! Ты кем вообразил себя? Богом? На хер уедешь отсюда. И если не образумишься, я тебя убью собственными руками. До смерти забью! Какого черта ты подставил мальчишку? Где взял деньги подкупить конюха? Откуда, мать твою, эта изощренная жестокость?
– Не важно.
– Важно! Этот человек был моим партнером! Это как-то связано с ней? С дочерью Микеля? Это она тебя настраивает? Ты бегаешь туда каждый чертов день!
Приподнялся на дрожащих ногах, еле переставляя их.
– Она здесь не при чем. Меня никто и никогда не настраивает. Я не радио. Я захотел – я сделал!
– Щенок!
Отец схватил его за вихры и дернул наверх, тряхнул несколько раз.
– Еще раз захочешь, я тебе голову откручу. А теперь вон отсюда. Чтоб глаза мои тебя не видели. В Америку, к дядьке. Он быстро тебе мозги вправит. И еще, – злобно посмотрел прямо в глаза, – про эту…забудь. Не пара она тебе. Даже для дружбы. Ее отец – шавка позорная, и рано или поздно я вышвырну его из клана.
– Когда она вырастет, я на ней женюсь.
– Она не вырастет, если ты не перестанешь о ней думать.
Их глаза встретились, и Сальва понял, о чем говорит отец. Еще было не время перечить. Еще было не время показывать клыки.
– Я уеду в Америку. Не трогай их.
Сицилия. Палермо. 2003 год
Ее посадили в яму, ту саму, в которой отец любил закрывать их в детстве. Посадили по его приказу. Ему нравилось смотреть на нее сверху вниз и ощущать свою власть, ощущать себя ее полновластным хозяином. И испытывать извращенное удовольствие от этого осознания. Еще никогда человек не был настолько беспомощен, как она в эту секунду.
Для всего мира ее больше нет. Для всего мира нет никого из ее проклятой, вонючей семейки, которая посмела возомнить себя неприкосновенными и думали избежать наказания.
Он видел на тот момент много жестокости, но та, с которой растерзали его семью, раздробила ему сердце. Мачеха умирала на его руках… Она умерла, а ее живот еще продолжал ходить ходуном… пока и там не стало тихо. Скорая не ехала очень долго. Как будто специально. Не ехали долбаные, сраные менты, которые появляются только тогда, когда не нужны. Рядом корчился в агонии дядя, и неподвижно лежали отец с Марко. Тогда Сальва думал, что все они мертвы и он остался один.
Не знал, кого выносить первого, кого хватать на руки, что делать? Он орал. Стоял там на дороге весь в крови и просто орал. Потом будет расследование, потом они выйдут на след Микеле… Но это было и идиоту понятно. Понятно, что это их рук дело, что это они слили информацию Ториче, и те решили уничтожить ди Мартелли, чтобы прийти к власти. А пока расстреливали его родных, он ласкал эту маленькую дрянь и чуть ли не выл от похоти и понимания, что не станет ее трахать сейчас… что сделает это позже. Когда женится на ней. Тогда он был зациклен на этой мысли. Назло всем, назло отцу, родне. Даже если его после этого вышвырнут из клана. Хотел ее себе. Хотел, чтобы ее живот раздуло от его семени, чтобы в ней были его дети. Хотел построить ей дом. Нет, не купить, а построить своими руками. Кирпич за кирпичом. Он мог бы ради неё рыть собственными когтями шахту и добывать золото.
Много раз потом Сальва будет спрашивать себя – любовь ли это, и столько же раз отвечать, что нет. Не любовь. Любовь созидает, творит, ваяет, а он разрушал. Ее, себя и все, что вокруг них. То светлое чувство уже давно раздавило кирпичами от рухнувшего, не выстроенного для нее дома.
Паук стоял над ямой, а потом спрыгнул вниз и с удовлетворением увидел, как Вереск отскочила назад, прижалась к стене, выложенной кирпичом, обхватив плечи худыми руками. На ней вечернее платье, залитое кровью, медовые волосы растрепаны по плечам, и один рукав сполз до самого локтя, обнажая нижнее белье.
– Коста трогал тебя? Ты позволила ему до свадьбы? Он залазил к тебе в трусы, натирал тебя там?
– Мерзость! – прошипела ему в лицо.
– Я спросил – трогал?!
– Нет!
Ее красота не просто его завораживала, она сводила с ума. Все, что касалось ее, сводило с ума. Тело отвечало на ее запах, дыхание, движение. С ней обнажались все инстинкты, все долбаные рефлексы. Он переставал быть Пауком, от клички которого люди заходились от ужаса. Он был похож себе на псину. Ее псину.
Потому что рвать хотел все и вся ради нее. И адское желание именно сейчас прижать ее к себе, сдавить до хруста и, зарывшись лицом в ее волосы, жадно их целовать, успокаивая ее и себя и сгорая от ядовитой ненависти. Да, он должен был ее убить. Расстрелять в том зале вместе с ее долбаной семьей. Но нееет, он знал, что не сделает этого. Знал заранее изначально.
Протянул руку и силой дернул к себе, ломая сопротивление, сдавливая до хруста, хватая за голову и вдавливая лицом к себе в грудь. Насильно. Несмотря на то, что она металась, выкручивалась, билась, он держал, зарывшись руками ей в волосы. Ощущая себя прОклятым, ощущая, как черное сердце дергается и сжимается от понимания, что им обоим придётся пройти.
А еще он боялся, что Джино ее застрелит первым. Так боялся, что постоянно закрывал собой и не сводил взгляда с кузена, и даже сейчас не мог испытать облегчения. Отец не отступится и в любую секунду может приказать свернуть ей шею.
– Отпустии, – рыданием, – отпустииии, меня тошнит от тебя. Ты не понимаешь? Тошнииит… ты воняешь кровью! Их кровью! Не могууу! Как же я тебя ненавижу! Как ты мог…как?
Не просто отпустил, а отшвырнул с такой силой, что она отлетела в другой конец ямы, откатилась кубарем. Снова прижалась к стене, разметалась по ней, тяжело дыша и не сводя с Сальвы испуганных, заплаканных глаз.
– И еще долго будет тошнить! Привыкай!
– Почемууууу? – нет не криком, скорее шепотом, едва шевеля разбитыми губами. И вдруг бросилась к нему и вцепилась в его плечи, впилась в них скрюченными пальцами
– Никогда не прощу тебе! Никогда!
А он схватил тонкие запястья и дернулся, как от удара током. Сиреневая чернота, сиреневая бездна смерти. Как ловко она умела играть его чувствами, манипулировать, дразнить, сводить с ума.
– Ты талантлива, Вереск, как же ты талантлива.
Сдавливая руки все сильнее.
– Прощать? Кто кого должен прощать, сука? Кто научил так управлять мужиками? Соткана из лжи, соткана из предательства, создана сводить с ума и соблазнять. Он подослал тебя, ведь так? Под кого еще он тебя подкладывал? Под Ториче? Под Косту твоего? Под ментов?
Отбросив руки и обхватив ладонями ее лицо, наглаживая скулы сильно, больно так, что после его пальцев оставались следы.
– Он готов был подложить тебя под меня, лишь бы успеть уничтожить нас всех. Оно того стоило? Ты не боялась, что я тебя трахну? Ты знала, что можешь… бл**дь, что можешь манипулировать мной. Знала…маленькая тварь!
– Кто подослал? Тыыы…ты убил мою семью! Тыыыы…убил моего отца!
– А ты думала, я его Оскаром вознагражу? Хотя можно было. За твою самоотверженную игру.
Отрицательно качает головой, пытается высвободить руки, но он продолжает держать их в своих руках, сдавливать до хруста тонкие пальцы. И ведь прав отец, все правы. Надо задавить ее прямо сейчас. Здесь. В этой яме. И мучения кончатся. Но это было бы так просто…
– Ты будешь выплачивать свой долг вечно. До конца своей жизни ты теперь являешься собственностью Мартелли. Тебя больше нет. Ничего от тебя. Ни имени, ни тела, ничего. Ты сдохла.
– Собственностью? Ты в своем уме? Я – человек! Кто-то станет меня искать!
– Нет. С этого момента ты не человек. Ты моя зверушка. Мой питомец. И если будешь себя хорошо вести, я дам тебе кусочек сахарка! И никто не станет тебя искать!
Отрицательно качает головой, ее глаза наполнены болью, отчаянием, ужасом.
– Ты…ты болен, да? Ты сошел с ума!
– Нет. Я просто ставлю тебя в известность – кто ты и какие права имеешь в этом доме.
– Зачем? Убил бы меня, как и моего отца, как мою мать!
– Ты будешь отрабатывать, расплачиваться кровью. В прямом смысле этого слова. Марко нужен донор. Из тебя выкачают столько крови, сколько потребуется для того, чтобы он выжил. С сегодняшнего дня твоя жизнь напрямую зависит от его жизни. Молись, чтоб он не умер.
Свистнул, вставив два пальца в рот, и к нему спустили лестницу вниз. Выбрался наружу.
– Завтра переселишься в дом.
– Я буду молиться, чтобы умер ты.
Усмехнулся. Даже сейчас восхищала ее смелость и прямолинейность.
– Твой долг прописан в книге должников капы моей кровью. Я расписался за то, что ты его вернешь сполна. И ничто этого не изменит. Даже моя смерть. Но, – слегка склонился вперед, – если я умру, тебя раздерут на запчасти, ты станешь донором всего, что возможно, обеспечивая нужды клана. Ты – наша собственность.
Только его жизнь давала гарантию, что ее не тронут. Гарантию, что ни один волосок не упадёт с головы донора Марко ди Мартелли.