Глава 11
Сицилия. Палермо 2003 год
Твои демоны могут быть нежными,
Усмиренными лаской отчаянной.
На цепях, они ждут с надеждою,
Когда выпущу их нечаянно.
Твои демоны вечно голодные,
Словно хищники в клетке мечутся.
Не приручены, но не свободные,
Недоверием искалечены.
(с) Ульяна Соболева
Он, и правда, сделал из меня жалкую собачонку. Нечто, имевшее самое малое отношение к человеку. На моей ноге висел датчик, запрещающий мне выходить за периметр дома, стоило нарушить дистанцию, и браслет бил меня током. Я спала в комнате с еще тремя женщинами. Запуганными, молчаливыми и фанатично преданными ди Мартелли. Едва завидев кого-то из венценосного семейства, они преклоняли колени и опускали головы. Иногда Сальва демонстративно тыкал им в лицо кисть руки, и те прижимались губами к его запястью. В то первое утро тыкнул и мне, а я на эту руку плюнула. Думала, ударит. Таким страшным был его взгляд и выражение лица. Но нет, не ударил. Прошел мимо, оставляя в воздухе шлейф своего адского запаха, который и дурманил, и вызывал вспышку ненависти одновременно.
Я злорадствовала, смотрела ему вслед и думала о том, что победила… а на самом деле меня не тронули лишь по одной причине – ровно через десять минут за мной пришли двое мужчин и увели в небольшое здание рядом с домом. На осмотр. Самый унизительный и отвратительный осмотр в моей жизни. И не всегда унижать могут мужчины. У женщин это получается намного изысканней и больнее.
От яркого света ослепило, и я часто заморгала, ощущая, как слезы пекут склеры. Я видела перед собой двух женщин в медицинских костюмах, масках и шапочках, прикрывающих волосы. Сначала их лица расплывались из-за света, но чуть позже я начала различать, где мы находимся. Одна из медработниц сидела за столом, а вторая смотрела на меня, изучая, как насекомое.
– Имя, – спросил та, что за столом.
– Джулия.
– Возраст.
– Семнадцать. То есть восемнадцать.
При воспоминании о празднике больно сдавило грудную клетку.
– Хронические заболевания? Не лгать. Всегда можно свериться с медкартой или устроить дополнительное обследование.
– Нет заболеваний.
– Когда начались первые месячные?
Зачем им это? Что за идиотские проверки? Я же вроде уборщица. Или кем они собрались меня сделать.
– В двенадцать.
– Группа крови?
– Нулевая отрицательная.
Женщина тем временем осматривала мое лицо, приподнимала мои веки, трогала шею под подбородком, затылок, велела поднять руки и ощупала подмышки, потрогала грудь, сдавила соски, заставив ойкнуть.
– Шикарная грудь. – констатировала вторая. – Как думаешь, он заметил ее красоту? Она ведь настоящая куколка. Длинные ноги, налитые сисечки, розовые соски, белая кожа, аккуратная попка. Его последняя шалавка была на нее похожа.
– Не знаю. Мне все равно. Открой рот.
Я открыла, и она осмотрела мои зубы, затем велела вытащить язык.
– Да ладно. Не все равно. Думаешь, никто не знает, что…
– Здорова. – женщина, которая меня осматривала, не дала ей договорить. – На первый взгляд. Снимай трусы и полезай в кресло.
Кивнула назад на мерзкое и противное приспособление. Один раз я на него уже залазила.
– Зачем?
– Меньше вопросов. Давай. У меня нет времени.
Вторая осматривала меня грубо, неприятно, холодными руками. Этот лед ощущался даже через перчатки, и мне было больно от ее проникновений приборами.
– Девственница. Здорова. Хочешь, порву прямо сейчас. Для тебя. Запишем, последняя шалава, подарим ей парочку венерических болезней, и ее вышвырнут.
– Нет. Не хочу. Марко нужна кровь. Слезай. Одевайся и садись напротив меня.
От их разговора по коже поползли мурашки. Я не сразу поняла смысл, а когда поняла, было страшно что-то спрашивать.
– Запиши. Донор. Восемнадцать лет. После визуального осмотра здорова. Группа крови плюс, возраст плюс, внешний осмотр плюс.
Вынесла вердикт, попросила сесть и закатить рукав кофты. Я ужасно боялась уколов и мысленно взмолилась, чтобы она не надумала сделать мне укол или прививку.
– Я возьму у тебя образец крови, и по уставу положено сделать три прививки. Отказаться ты не имеешь права, как и оказывать сопротивление врачам. Тебе ясно?
– И… что за это будет, если откажусь?
– Ты не хочешь этого знать, поверь. Найти донора не так-то сложно, так что не обольщайся насчет своей ценности.
Тяжело дыша, я посмотрела на три шприца на подносе и перевела взгляд на женщину. Трудно было определить сколько ей лет только по глазам, но мне казалось, она молодая и привлекательная. А еще… я ей не нравилась. Лично. Очень не нравилась.
– Я боюсь уколов и крови.
– Уколы не болезненные, а крови ты не увидишь, если не будешь смотреть. Закати рукав платья.
Я послушно закатила, чувствуя, как учащается мое дыхание и пульсирует адреналин в висках.
– Работай кулаком и смотри на стену.
Да, больно не было. Скорее неприятно и… унизительно. Как и осмотр у гинеколога. По окончании процедуры мне дали кусочек шоколада. Зажимая вену, я шла по коридору, чуть пошатываясь и ощущая весь ужас и безвыходность своего положения. Я должна бежать. Придумать как и бежать из этого ужасного места.
– Вереск!
Обернулась на звук голоса и увидела Марко. Он стоял в проеме дверей. Высокий, все такой же худой… даже еще худее, чем был. В руке костыль.
– Вереееск. Иди сюда.
Сделала пару шагов к нему и остановилась, вспоминая зачитанные мне правила.
– Мне нельзя. Меня накажут.
– Ну если я зову тебя, значит можно. Иди.
***
– Мне жаль, что тебе приходится сдавать кровь для меня.
Марко выглядел расстроенным и бледным до синевы. Даже прогулка по коридору стала для него большим испытанием. Он сел на кровать, и я помогла ему снять обувь и прилечь. Марко был моим другом. Я привыкла опекать его, привыкла, что он меня опекает. Марко существовал вне пространства, войны и ненависти, и я не хотела думать, что он тоже ди Мартелли. Иначе я бы сошла с ума. И этот парень был единственным, кто не смотрел на меня, как на насекомое.
– Ничего. Если тебе от этого станет лучше… то я бы и сама пожертвовала для тебя все что угодно.
В коридоре послышались голоса, и я узнала голос Сальвы. Напряглась. Пальцы невольно сжались в кулаки.
– Жаль, что в той машине оказался ты, а не он.
Выпалила и побледнела, одновременно смакуя и болезненно проживая эти мысли.
– Не надо его ненавидеть. Он не мог поступить иначе. Омерта – один из важных законов клана. Никто не смеет его нарушить. Будь это не Паук – ты бы была мертва.
Я не смотрела на Марко. Я смотрела впереди себя на узор из лилии на стенах.
– Когда-нибудь я заставлю его рыдать кровью.
И перевела взгляд на Марко, а тот сжал мою руку.
– Его невозможно заставить рыдать. Скорее он тебя сломает. А я не хочу… будь покорной, Вереск. И…еще. Сальва справедливый, честный, смелый. Он скоро станет капо и заменит отца. Совсем скоро пройдет крещение.
– Что мне с того? Как по мне, лучше бы совсем скоро его расстреляли.
Наши взгляды встретились.
– Тебя могли убить вместе с твоей семьей… он спас тебе жизнь.
– Лучше бы убили.
Дверь распахнулась, и на пороге появился сам дьявол. Черный, жуткий, жестокий Паук в свитере под горло и строгих штанах, подчеркивающих его атлетическое сложение. Жует зубочистку и смотрит на меня из-под своей длинной, вьющейся челки. Красивый и страшный одновременно. Потому что жестокость живет в каждом его жесте.
– Кто тебе разрешал заходить в хозяйские покои?
– Я! – громко сказал Марко. – Я ее позвал! Не злись на нее!
Взгляд смягчился, и Паук подошел к постели брата, поправил подушку.
– Тебе еще рано вставать. Врачи не разрешали. Зачем ты вышел из спальни? Хочешь обратно в больницу?
– У меня получилось дойти до середины коридора. Представляешь? Сам дошел!
Я смотрела на них со стороны, на то, как заботливо Сальва поправил одеяло, поднес чашку ко рту младшего брата и помог сделать несколько глотков. А потом его же… с автоматом в руках, испачканного кровью Косты. Но даже эта забота о брате оказалась обманчивой, стоило мне выйти в коридор, как он догнал меня и сшиб с ног, схватил за затылок и вынудил стать на колени. А потом подсунул руку мне в лицо.
– Обязательный ритуал при виде своего господина. Целуй.
– Иди к черту! – прошипела.
Сдавил мои волосы и ткнул лицом сильнее.
– Целуй, я сказал.
– Лучше целовать крыс или танцевать голой в снегу.
– Я обеспечу тебе или то, или другое.
Рывком поднял на ноги.
– Выбирай – снег или крысы? Или все же поцелуешь руку хозяина?
Я не верила, что он мне это говорит, не верила, что черные глаза смотрят на меня с таким издевательским триумфом и наслаждением собственной властью. Как раньше не видела, насколько он омерзительно жесток, насколько страшен и неуправляем?
– Тебе никогда не поставить меня колени и не сломать. Запомни! Никогда! И как только я смогу – я убью тебя!
– Я выберу сам.
И быстрым шагом пошел по коридору. Если бы я могла догнать и воткнуть ему нож в спину – я бы так и сделала. Под утро за мной пришли, и, вытащив из постели под перепуганные взгляды соседок, поволокли к машине прямо в ночнушке.
– Не надо! Куда вы меня тащите? Мне нужно одеться! Не надооооо!
А потом увидела его, надменно холодного, любующегося собой в большом зеркале, натягивающего перчатки, с перекинутым через руку пальто. Сел в машину, а меня затолкали на заднее сиденье.
– Куда…мы едем? – спросила дрожащим голосом, обхватив плечи руками.
– Я выбрал.
***
Запрещать себе и не сметь. Адски желать и ставить железные замки на свои желания. Ее ненависть ранит больнее ножа и глубже самого острого лезвия. И этого его вина, что подпустил настолько близко, что дал въесться под кожу. И он позволил себе облажаться.
Отец учил всегда и во всех видеть врага, и он привык. Врага видел даже в зеркале, но только не в ней. И просчитался. Маленькая девочка с сиреневыми глазами оказалась ядовитой гадюкой, умевшей предавать и ранить в самое сердце.
Вот она стоит на снегу в легкой ночнушке, ошарашенная, пораженная тем, что он нашел для нее снег посреди поздней весны.
«Да, девочка, ради тебя я могу найти звездолет, который отвезет нас на Марс. Я вышвырну нас обоих в открытый космос и буду держать тебя в руках без скафандра, пока твое сердце не перестанет биться. Обязательно рядом со мной. Потому что ты принадлежишь мне, Вереск. Ты поклялась. Даже умереть сама ты не сможешь».
Хотела танцевать голой в снегу – пожалуйста. Любой каприз. Стоит напротив, широко расставив длинные мощные ноги в высоких сапогах и смотрит, как она жмурится от слепящего солнца. Включил в машине музыку.
– Подойдет?
Прошел к девчонке по снегу, с наслаждением слушая хруст под подошвой сапог, а в сердце потрескивание льда. Потому что ее сиреневые глаза больше не смотрят на него даже с теплом, а он поверил, что только они и могут смотреть на него так, как никто и никогда не смотрел. В женских взглядах, направленных на него, читалось много всего. От жажды наживы и страха до самой искренней порочной жажды, но в них никогда не было этой искорки боли, тоски, разделенной на двоих. Искренности.
Но Вереск просто холодная, подлая стерва, которой всегда и была. Играла с его чувствами, а потом использовала. Ее научили, как это правильно сделать. Использовали, как ту самую иголку, которая свалит льва уколом в самое сердце.
– Холодно? – спросил и стянул с плеч бретельки ночной сорочки, дернул вниз к локтям и стиснул челюсти, глядя на мелькнувшую грудь. На бледно-персиковые соски, сжавшиеся на морозе. Она тут же закрылась руками. Но он успел рассмотреть. До сухости в глотке и судорожной боли в яйцах. Сам себе никогда бы не признался, как грезил о ней, о ее голой груди в своей ладони, у себя во рту.
– Не смей!
– У тебя есть выбор. Ты можешь стать на колени и поцеловать мою руку. Я добр к тебе.
– Ты? Добр? Ты какой угодно, только не добрый!
– Розовые очки спали. Когда-то ты говорила, что я хороший.
– Я была маленькой и глупой.
– Настоящей и честной.
– Зато ты никогда не был ни тем, ни другим. Ни за что не стану перед тобой на колени добровольно!
Скривила свои по-детски пухлые губы и, глядя ему в глаза, содрала свою ночнушку, и та упала к ее щиколоткам, заставив его судорожно выдохнуть, сжирая жадным взглядом белоснежное тело. Оно могло поспорить своей белизной с окружавшими его просторами. И его ослепило от этой красоты, от этих идеальных девственно-нежных изгибов тела… от каждой мурашки на ее коже. Они выступили даже вокруг ее аккуратных сосков и по низу плоского живота, прячась в нежных золотистых завитках волос на лобке. Он привык, что его женщины гладко бритые, вычищенные, ухоженные. Но именно эта нетронутость, эта какая-то невинная, по-сумасшедшему нежная женственность, свела с ума, заставив трястись от дикой похоти и благоговейного желания самому упасть на колени в снег и целовать маленькие ступни ног, поднимаясь поцелуями все выше, чтобы тронуть языком там, где она сжала бедра.
Вместо этого Сальва сложил руки на груди.
– Танцуй. Какой танец ты хотела для меня станцевать, Юля? Музыка нравится?
– Нет. Не нравится! Выключи. Я станцую без нее!
Усмехнулся уголком рта, прищуриваясь и стараясь не смотреть на ее грудь. Чертовая упрямая сучка. Дрожит, синеет от холода и не уступает. Война насмерть. С первой же секунды их знакомства всегда именно так. Но все же надеялся, что она сдастся.
Выключил музыку в машине, облокотился о капот, сунув в рот сигарету и сильно затягиваясь дымом. А она вдруг сама начала петь. На своем. По-русски. Вызывая в нем всплеск злости и едкой ярости, вперемешку с восхищением. Сучка пела узнаваемую во всем мире песню. И танцевала под нее… улыбаясь, и в то же время из ее сиреневых глаз текли слезы. Они прожигали внутри него дымящиеся кратеры, накладывали самое лютое проклятие. Убить за каждую слезу… Самого себя.
Калинка, калинка, калинка моя!
В саду ягода малинка, малинка моя!
Ах! Под сосною, под зеленою,
Спать положите вы меня.
Аи, люли, люли, аи, люли, люли,
Спать положите вы меня.
Калинка, калинка, калинка моя!
В саду ягода малинка, малинка моя!
Ах! Сосенушка ты зеленая,
Не шуми же надо мной!
Аи, люли, люли, ой, люли, люли,
Не шуми же надо мной!
Он не знает перевода, не знает ничего кроме этого долбаного «калинка-малинка». Вереск кружится быстро, быстро, раскрыв руки, а он понимает, что уже слишком долго голая, слишком холодно и пора заканчивать… Но ее упрямство бесит. Она должна была сломаться, едва увидела снег. Должна была… Кто угодно, но не эта мелкая стерва.
– Хватит! – рявкнул, схватил за ледяной затылок, зарылся в волосы, – просто стань на колени и поцелуй руку! Сделай это! Мать твою!
– А русские не сдаются! Я буду танцевать пока не сдохну! Еще? Тебе нравится?
И он понимает, что у нее истерика, и она скорее замерзнет насмерть, чем сделает то, что он хочет, и в ярости давит ее вниз, заставляя стать на колени, тыча руку в лицо.
– Целуй, и поехали.
– Нет!
– Да!
Вцепилась в его руку зубами до мяса прокусила. Инстинктивно отшвырнул в сторону, а она упала на спину и смеется, повторяя окровавленными губами «калинка-малинка».
Содрал с себя пальто, завернул девчонку в него насильно, поднял на руки, потащил к машине. А она вдруг против воли его к себе повернула. Сдавила скулы трясущимися ладонями.
– Отец мой любил эту песню. Пел мне ее, когда маленькая была. Я не прощу тебе его смерть! Никогда! Что ты сделал, Сальва?
Какой же горячий лед внутри сиреневого озера. Он тает, дрожит, рябит вместе с его отражением внутри.
– Око за око, малая.
– Верно. Око за око. Запомни это хорошо.
– Я помню каждое твое слово.
Усадил на заднее сиденье, сам сел за руль, не обращая внимание на прокушенное запястье, на то, как саднит почему-то в сердце. Как будто отодрала именно там кусок мяса.
***
– Она донор, она в любой момент будет отдана в жертву для Марко. Что ты трясешься над ней? Найдем другого донора.
– Марко не позволит… только с ней согласен. Они были дружны, если ты помнишь, папа.
– Кто его спросит?!
Отец развернулся в кресле и подъехал к окну.
– В истории его браузера запросы о самодельном изготовлении яда.
– За ним присматривают. Ничего подобного он не сделает. Это протест. Он всегда ненавидел свою болезнь и лечение.
– Ты уверен? Я – нет!
– Каждый раз, когда я вижу эту дрянь, меня коробит. От одной мысли, что она в этом доме, трясет, понимаешь?
Обернулся к Сальве, и тот буквально физически ощутил ненависть и боль Аля. Как будто лезвием упрека по венам. Но они давно вспороты. Нет в них ни чести, ни совести, ни преданности семье. Только ей. Как собака.
– Они отняли у меня все. Нерождённого сына, брата, женщину, мое место под солнцем! Скоро выборы… и я лично тебя пристрелю, если капо станешь не ты!
Их взгляды скрестились.
– Это буду я!
– Уничтожь дочь Микеле. Принеси ее голову на выборы. Это склонит всех в твою сторону. Покажи им железные яйца и беспощадность. Пока она в этом доме, я буду слышать по ночам плач младенца. Убей эту суку! Или это сделаю я! Хватит искать причины, по которым она дышит воздухом, которого ее отец лишил моих близких!
Повернулся к отцу и хрипло сказал.
– Я скажу один единственный раз. Больше повторять не буду. Но ты послушаешь и запомнишь. Никто и никогда не тронет ее. Ни палец, ни ноготь, ни волосинку на ее голове. И, если ты заставишь меня выбирать, – взгляд отца стал непроницаемо черным, таким же, как и взгляд сына, – я всегда, запомни, всегда выберу ее. Моих яиц хватит на то, чтобы закрыть рот даже тебе, папа. А теперь живи с этим и переваривай. И, да, капо я стану. Даже если для этого потребуется устроить Варфоломеевскую ночь.
Встав перед зеркалом, завязал галстук и разогнул углы воротника белой рубашки, на манжете которой виднелось пятно его крови.